Она отказывалась думать о мужчине, который дал объявление в местную газету. В каждой строчке — боль и отчаяние, но она не могла вернуть ребенка. Мысль об этом убивала, заставляла сердце обливаться кровью. Поэтому Марина старалась не вспоминать, что у дочки, которую она уже считала своей, есть настоящий папа. Для нее малышка оставалась круглой сиротой, и никто не сможет позаботиться о ней лучше, чем она.
— И что ты собираешься делать с ребенком? Запрешь в четырех стенах? Она не всегда будет маленькой. Как же детский сад, школа, институт?
— Я уже думала об этом, — Марина обрадовалась, что муж заговорил спокойнее. Ее собственный голос обрел бодрость и силу. — Мы ее удочерим. Только не здесь, а в каком-нибудь другом городе. Уедем километров за сто отсюда и сообщим в милицию, что нашли ребенка, а потом — удочерим.
Петя отшатнулся. На лице — недоумение, досада, смешанные с раздражением.
— Я тебя не узнаю, — всматриваясь в ее глаза, произнес он. — Скажи мне, ты действительно сможешь жить, зная, что украла чужого малыша?
— Я ее не украла, — как заклинание твердила Марина.
— С тобой бесполезно говорить, — Петя махнул рукой и ушел на кухню.
Марина проводила его взглядом и вздохнула с облегчением. Наконец-то он перестал ее воспитывать. А немного погодя дочка утихла, пригревшись у нее на груди. Марина вгляделась в сморщенное личико — губки бантиком, светлые бровки, длинные реснички… Маленькое чудо в кульке из одеяла. Беспомощное, беззащитное, хрупкое и такое родное…
— Анютка… — имя само пришло на язык. Марина почувствовала, как по щекам потекли слезы. Сердце разрывалось от нежности и радости — доча… — Я тебя никому не отдам… — шептала она. — Никому…
За стенкой раздался грохот и кошачий писк. Марина вздрогнула, возвращаясь из воспоминаний к реальности. Ее маленькое чудо… Где она сейчас? Сердце сжалось в комок, который застрял в горле, не давая сглотнуть. Марине показалось, что в комнате разлилась мертвая тишина. Казалось, она ватой застревает в ушах, застилает сознание… Марина тряхнула головой, избавляясь от наваждения. В прихожей послышался скрип открывающейся двери… или померещилось? Марина вскочила с кровати и опрометью бросилась туда. Никого. Стон разочарования вырвался из груди, пополам с рыданиями.
— Надо успокоиться, — забормотала сама себе. — Может — позвонить Сергею? Нет… Он не поймет, станет говорить, что ничего страшного не случилось…
Марина застыла в прихожей у зеркала — воспаленный взгляд безумных глаз с синюшными мешками под ними.
— Я, похоже, опять схожу с ума, — горько усмехнулась она. И все из-за тебя, Анюта…
Посмотрела на часы — шесть.
— Надо выпить кофе. Надо как-то взбодриться…
Марина прошла к чайнику, щелкнула кнопку «включить» и бесцельно уставилась в окно. Солнце уже встало, обливая крыши и отражаясь от окон и серебристых автомобилей. Редкие пешеходы торопливо шагали по тротуарам, косясь на немногочисленные машины. Марина открыла форточку, впуская на кухню еще не пропитанный выхлопами воздух. Прохлада засочилась в комнату, освежая и успокаивая. Марина присела на табурет и тут же чуть не упала с него — ей показалось, что в сердце вонзили иголку. Схватилась за левый бок, стиснув зубы. Острая боль не отпускала несколько минут, а потом бесследно исчезла, словно ее и не было.
— Анюта… — побелевшими губами прошептала Марина, впиваясь ногтями в ладони.
Она побежала за телефоном, набрала дочкин номер, но он по-прежнему оставался недоступен. Марина совершенно забыла про чайник и кофе. Она принялась исступленно метаться по дому, словно тигр в клетке. Нервы накалялись, по углам чудились шорохи и тени. Марина шарахнулась от них, споткнулась о ковер и упала на пол, сильно ударившись головой. Перед глазами побежали искры, затылок раскалывался от боли. Она попыталась подняться, но стало еще хуже. Силы покидали ее, звуки, доносившиеся с улицы, становились далекими, словно кто-то постепенно убавлял громкость. Искры перед глазами превратились в огоньки и заполонили собой сознание — Марина отключилась.
Марина с трудом открыла веки. Солнце уже вовсю хозяйничало в комнате и слепило, отражаясь от настенных часов. В затылке поселился пожар, впивавшийся угольками в виски. Марина приподнялась на локтях и тут же пожалела об этом: в глазах потемнело, к горлу поступила тошнота, голова поплыла, утаскивая обратно в паутину беспамятства. На уши навалилась глухота, и сквозь ее восковую пелену она едва расслышала, как надрывается мобильный голосом Меладзе.
— Уже иду, — разлепив пересохшие губы, произнесла Марина, но вместо этого опустилась на пол и закрыла глаза.
