— Впереди ржали лошади, кричали мужчины, плакали дети, а женщины молили Бога о спасении. Я поскакал дальше. Монастырь был древним, его окружала высокая стена из песчаника. Но французы оставили ворота открытыми. И я мог заехать внутрь. Я почти заехал. Но в последний момент свернул в рощу у дороги. Спрятался там и наблюдал, как убийцы истребляли вся и всех в этом монастыре. Женщин. Детей. Младенцев в колыбелях. Скотину. Птицу. Собак. Всех подчистую.
— А если бы ты заехал в монастырь? Думаешь, ты смог бы что-нибудь сделать? Да тебя мигом убили бы.
— Да. Но мне казалось, что самым правильным будет умереть вместе с ними. Я хотел умереть вместе с ними.
— О Боже, Себастьян… нет…
Он покачал головой.
— Тогда меня удержала мысль, что лишь оставшись в живых, я смогу отомстить за погибших. Я планировал начать с Синклера Олифанта, но когда добрался до штаба, его там уже не было — отозвали в Англию после смерти его брата. И я занялся французами. Вернулся в монастырь и следил за их отрядом, пока они не оказались в уязвимом положении. Тогда я навел на них испанских партизан. Испанцы знали, что эти солдаты натворили в Санта-Ирии. Их смерть была нелегкой и небыстрой.
— А капитан? — спросила Геро срывающимся голосом.
— Я собирался и его отдать партизанам. Но когда снова увидел, то сорвался и не смог остановиться. Я… забил его до смерти. — Себастьян заметил свои кулаки и заставил себя разжать пальцы. — Конечно, он заслуживал смерти. Но то, что я сделал, было тем же убийством. А когда все закончилось, легче мне не стало. По правде, смерть капитана и его людей точно так же на моей совести, как и смерть невинных жертв Санта-Ирии.
— Это была война.
— Вот уж нет. Это была месть. Погибшие женщины и дети заслуживают справедливости. Но в убийстве настоящей справедливости нет.
Себастьян не пропустил ни грустной улыбки Геро, ни слабого покачивания головой. Для нее граница между правильным и неправильным проходила не там же, где для него. В этом они отличались друг от друга. В этом она оставалась дочерью своего отца.
Он коснулся ее лица, провел кончиками пальцев по щеке.
— Я считаю, что принявшие жестокую смерть от чужих рук заслуживают справедливости. Мы перед ними в долгу. Проблема в том, что, преследуя беспощадных мужчин — и женщин, — я рискую подвергнуть тебя опасности. Тебя и Саймона.
Потом Себастьян рассказал все, что узнал от Нокса, об угрозе, которую могла представлять Присса Маллиган. И попросил:
— Обещаешь, что будешь осторожной?
Геро взяла его руку и поцеловала в ладонь.
— Я знала, чем ты занимаешься, когда шла за тебя замуж, Девлин. Это часть того, кто ты есть… часть того, что я в тебе люблю. Не стану притворяться, будто не боюсь, что с тобой может случиться что-то плохое, — еще как боюсь. Точно так же меня пугает, когда у Саймона лихорадка или колики. Но я не позволю моим страхам мною управлять. — Она криво улыбнулась. — Касательно нас с Саймоном… мы с ним постоянно окружены небольшой армией слуг. Вряд ли мы уязвимы.
Себастьян хотел сказать, что уязвим каждый.
Но предпочел не озвучивать свои страхи.
На следующее утро Себастьян первым делом направился к лондонскому Тауэру в хирургический кабинет Пола Гибсона.
Том с лошадьми остался у фонтана возле древней крепостной стены, а Себастьян ввернулся в узкий темный проход, который привел его на запущенный двор позади каменного дома ирландца. Только на этот раз вместо гортанного тенора Гибсона, выводящего застольную песню, из флигеля доносился нежный голос француженки:
—
Подойдя к открытой двери, Себастьян увидел Алекси Соваж, склонившуюся над каменной плитой, на которой лежало обнаженное вскрытое тело Дугласа Стерлинга. В кожаном фартуке поверх скромного платья, с окровавленным скальпелем в руке докторесса тихонько напевала:
—
— Что вы здесь делаете? — спросил Себастьян.
Даже зная, что она училась на врача в Италии и производить вскрытие ей не впервой, он почувствовал замешательство, застав женщину за мужской работой.
Алекси обернулась. Огненно-рыжие волосы упали ей на глаза, и она отодвинула прядь согнутым запястьем.
— А на что это похоже?
— Где Гибсон?
Она со стуком положила скальпель. Карие глаза этой привлекательной женщины с бледной нежной кожей и прямым носом потемнели от застарелой ненависти. И хотя у Себастьяна была веская причина, чтобы убить ее возлюбленного, он не сомневался, что прощения от нее никогда не дождется.
— Гибсон… — Она замялась, а потом закончила фразу: — Сегодня он не в форме.
— В каком смысле?
— В том смысле, что ваш друг — пожиратель опиума. Не знаю, каким образом до моего приезда он умудрялся выполнять свои обязанности, сохраняя хотя бы видимость нормальности. Но вряд ли ему удастся и дальше продолжать в том же духе.
Себастьян всмотрелся в ее сердитое лицо.
