— Ты никуда не выходишь, ни с кем не говоришь по телефону, не выходишь в Интернет. — Валька вздохнула. — Если тебе нужна помощь, я помогу.
— В данном случае ты ничем не поможешь.
— Не хочешь поделиться?
— Нет. Но если хочешь мне помочь, сходи в круглосуточный ларек — только не в тот, что рядом с домом, а тот, что на Сталеваров, и купи мне одноразовый телефон и сим-карту, я хочу позвонить. Только сама не покупай, дай денег какому-нибудь алкашу или бомжу.
Нет смысла скрывать очевидное — Валька поняла, что я в бегах, что ж, из этого тоже можно извлечь пользу. Из всего можно ее извлечь. Ну, почти из всего.
— Ладно, сейчас схожу. — Валька снова вздохнула и поднялась с дивана, колыхнувшись боками. — Светк… Ты сделала что-то плохое? Ты не подумай, даже если сделала, для меня это ничего не меняет, но я просто хочу знать. Ты что-то сделала такое, что приходится прятаться? Ты только скажи, и я во всем помогу тебе, вот чем только смогу.
— Нет. — Хотя бы в этом я могу сказать ей правду, и это радует, не люблю лгать. — Ничего плохого я не сделала, но сделал кто-то другой, и он думает, что я свидетель, а я ничего не видела на самом деле, просто мне никто не поверит.
— Понятно. А кто — он?
— Я не знаю. Я его не рассмотрела даже, но видела,
— Я сейчас принесу, Светк, ты подожди только, я мигом обернусь. Заодно ягод куплю около перехода, киселя наварим. Самое то — киселька на ночь похлебать…
Ничего ей, конечно, не понятно, да только впутывать Вальку в неприятности, отягощая ненужными знаниями, тоже несправедливо. Достаточно того, что она притащит мне чистый телефон и я наконец смогу позвонить Оксанке.
Валька обернулась быстро, притащив пакет ранней клубники и коробку с телефоном.
— Ты как, отсюда будешь звонить, мне уйти?
— Нет, не отсюда.
Выяснить местоположение трубы можно запросто, но одноразовый телефон я просто выброшу, тут главное — добраться невредимой до того места, откуда я стану звонить, и вернуться обратно. Потому что за меня, похоже, принялись всерьез, и, возможно, разъяренный Кинг-Конг с горячим омлетом в штанах — наименьшая из моих проблем.
— Так ты недолго? Я киселя наварю пока.
Схватив трубу, я выскочила из квартиры. Терпеть не могу, когда меня жалеют, а Валька, похоже, собирается меня пожалеть.
Это она-то!
Знаете, я обожаю цветущую катальпу. Эти цветы не пахнут так прекрасно, как цветы клена или абрикоса, они не выглядят тончайшим кружевом, как цветущая вишня, но сама катальпа, с ее невероятно зелеными широкими листьями, плотными и идеальными, с ее округлой ступенчатой кроной — и эти огромные соцветия розоватого, желтоватого и белого с бордовыми прожилками цвета… Это красиво, необычно и элегантно. И когда я смотрю на цветущую катальпу, то чувствую присутствие Бога в том смысле, который вкладывают в него граждане, поклоняющиеся Творцу всего сущего.
Хотя, возможно, это лишь моя собственная реальность.
Но сейчас темно, и я бегу мимо цветущих деревьев, лихорадочно соображая, откуда я могу поговорить и потом сбежать настолько быстро, насколько это будет возможно. Нужно несколько путей отхода, если предположить, что меня ищут очень плотно.
Вот здание крытого рынка, который сейчас закрыт, а за ним трамвайное полотно и дальше какие-то гаражи.
Идеально.
Я взбираюсь на дерево, растущее у стены гаража, и сажусь на теплую крышу, пахнущую смолой. Тут этих гаражей гектар, я по крышам сбегу в любую точку, прыгну вниз — и давай, ищи-свищи меня в душной июньской темноте.
— Ксюнька, это я.
Мне нужен ее совет. Мне нужно ее услышать. Мне нужен кто-то, кто… Ну, кто-то близкий, а кроме Оксанки, никого нет. Я не мастерица заводить друзей.
— Вопрос только один: ты в беде?
— И да, и нет.
— Ясно.
За что я люблю Оксанку особо — так это за то, что ей ничего не надо объяснять. Каким-то образом она все понимает как надо, она ощущает меня, и мысль о том, что я могла навлечь на нее большую беду, просто явившись в ее маленькую квартирку, наполняет меня ужасом.
Я уже потеряла Маринку, больше я никого не потеряю.
Когда-то я сама себе поклялась, что больше никогда не привяжусь к кому-то настолько, чтоб его уход вверг меня на самое дно тьмы, и так оно и было, пока не появилась Оксанка с ее смешными колокольчиками на запястьях.
— Помолчи.
Да я и так молчу. Просто ощущение, что вот она, Оксанка, совсем рядом, наполняет меня радостью. Я старалась даже не вспоминать о ней, до того мне было хреново, не думать о том, что могу попросить помощи у нее, потому что не могла, а соблазн иногда был размером с Юпитер.
Но сейчас мне нужно поговорить с ней.
Об Оксанке не знает ни Бурковский, ни Янек, и уж точно не знает мать. Я никогда не приводила ее в их дом — мне нужно было мое собственное пространство, да и не хотела я, чтобы это семейство поджимало губы при виде Оксанкиных нарядов и самодельной сумки.
Они бы ничего не поняли.
