Пока Желтый пересказывал комбинацию человеку в шкафу, Ротстайн сделал несколько неприятных выводов. Мистер Синий и мистер Красный пришли за деньгами, мистер Желтый тоже мог иметь свою долю, но он не думал, что деньги — это главная цель для человека, который называл его «гений». Как будто подтверждая это, в сопровождении нового дуновения прохладного воздуха снаружи снова появился мистер Синий. На каждом плече у него висело по два узла.
— Послушайте, — обратился Ротстайн к мистеру Желтому, поймав его взгляд и не отпуская. — Не надо. В этом сейфе нет ничего ценного, кроме денег. Там еще только кипа разной писанины, но эти бумажки для меня важны.
Мистер Красный крикнул из кабинета:
— Прыгающий Иисус, Морри! И у нас тут джек-пот! Да, тут целая куча наличности! Пачки, еще в банковских упаковках! Десятки!
По меньшей мере, шестьдесят, мог бы уточнить Ротстайн, а то и восемьдесят. В каждой пачке четыреста долларов. От Арнольда Эйбла, моего бухгалтера в Нью-Йорке. Джинни обналичивает чеки и приносит пачки денег, а я кладу их в сейф. Только трачу я мало, потому что Арнольд еще и оплачивает основные счета из Нью-Йорка. Иногда я даю на чай Джинни и что-то дарю почтальону на Рождество, но, кроме этого, наличные деньги я почти не трачу. Так продолжается годами. И почему? Арнольд никогда не спрашивает, на что я трачу деньги. Возможно, думает, что я девушек себе заказываю или играю на тотализаторе в Рокингеме.
Однако, есть одна забавная вещь, о которой он мог бы рассказать мистеру Желтом (он же Морри). Я и сам никогда не спрашивал себя. Так же, как не спрашиваю себя, зачем продолжаю вести записные книжки. Некоторые вещи просто случаются и все.
Он мог бы все это сказать, но молчал. Не из-за того, что мистер Желтый вряд ли понял бы, а потому, что эта милостивая красногубая улыбка доказывала обратное — тот понял бы.
И ему было безразлично.
— Что там еще? — крикнул мистер Желтый. Взгляд свой он не отводил от Ротстайна. — Коробки есть? Коробки с рукописями? Такого размера, как я говорил?
— Коробок нет, есть записные книжки, — крикнул в ответ мистер Красный. — Ебаный сейф забит ими.
Мистер Желтый улыбнулся, продолжая заглядывать в глаза Ротстайну.
— Написано от руки? Вот, значит, как ты это делаешь, гений?
— Пожалуйста, — сказал Ротстайн, — Оставьте их. Этот материал не для чтения. Еще ничего не завершено.
— И никогда не будет, вот что я думаю. Ты просто большой скряга. — Блеск в его глазах (как показалось Ротстайну, ирландский блеск) погас. — Да и выдавать тебе ничего не нужно, так? Никакого тебе финансового императива. Ты получаешь авторские гонорары за «Беглеца». И за «Беглец в деле». И за «Беглец сбавляет обороты». Известная трилогия о Джимми Голде. Которая не перестает переиздаваться. Которую изучают в университетах по всей нашей необъятной стране. Благодаря сговору учителей литературы, которые считают тебя и Сола Беллоу небожителями, у тебя есть преданная аудитория из студентов, которые покупают твои книги. У тебя все налажено, а? Зачем рисковать и публиковать что-то такое, что может поколебать золотой пьедестал? Можно же спрятаться здесь и делать вид, будто остального мира не существует. — Мистер ОЖелтый покачал головой. — Друг мой, вы предоставили совсем новое значение слову «мелочный».
Мистер Синий замешкался в дверях.
— Морри, что мне делать?
— Иди к Кертису. Все упакуйте. Если все записные книжки не поместятся в мешки, найдите что-нибудь. Даже у этой крысы из каморки должен быть хоть один чемодан. И не теряйте времени, не пересчитывайте деньги. Хочу убраться отсюда как можно скорее. — Хорошо. — Мистер Синий, Фредди, пошел.
— Не делайте этого, — сказал Ротстайн и был поражен дребезжанием своего голоса. Иногда он забывал, какой он старый, но не сегодня.
Тот, кого звали Морри, наклонился к Ротстайну, уставившись на него из-под желтой маски зеленовато-серыми глазами.
— Хотелось бы кое о чем узнать. Если ответишь честно, может, мы и оставим записные книжки. Ну что, будешь отвечать честно, гений?
— Попробую, — проговорил Ротстайн. — И, знаете, я никогда себя так не называл. Это в «Тайм» меня назвали гением.
— Бьюсь об заклад, ты не написал им письмо с возражениями.
Ротстайн промолчал. «Сукин сын, — думал он. Нахальный сукин сын. Ты же ничего не оставишь, так? Неважно, что я скажу».
— Вот о чем я хочу знать. Почему ты не мог оставить в покое Джимми Голда? Зачем было так его рожей в грязь тыкать?
Вопрос был настолько неожиданным, что сначала Ротстайн даже не понял, о чем Морри говорит, хотя Джимми Голд был самым известным из его персонажей, тем персонажем, благодаря которому о нем будут помнить (если, конечно, его вообще будут помнить). И сама статья в «Тайм», в которой вспомнили о гениальности Ротстайна, назвала Джимми Голда «американской иконой отчаяния в благодатном краю». По большому счету, дерьмо полное, но оно продавалось.
