Дежурная медсестра — Норма Уилмер, согласно бейджу — выдает ему гостевой пропуск. Цепляя его к рубашке, Ходжес, исключительно чтобы скоротать время, говорит:
— Как я понимаю, вчера в отделении произошла трагедия.
— Я не могу это обсуждать, — отвечает Уилмер.
— Вы были на дежурстве?
— Нет. — И она возвращается к бумагам и мониторам.
Ходжес не возражает: остальное он узнает от Бекки, когда та вернется на работу и переговорит с медсестрами. Если она осуществит свой план и переведется из клиники (для Ходжеса это наглядное свидетельство того, что здесь действительно что-то происходит), он найдет кого-то еще, чтобы оставаться в курсе событий. Некоторые медсестры — заядлые курильщицы, хотя прекрасно знают о вреде этой привычки, и никогда не отказываются немного подзаработать на сигареты.
Ходжес направляется к палате 217, ощущая, что сердце колотится слишком быстро. Еще один признак того, что он начинает воспринимать происходящее серьезно. Новости в утренней газете как следует его встряхнули.
По пути он встречает Библиотечного Эла с тележкой и, как обычно, приветствует его:
— Привет, парень. Как жизнь?
Эл сначала не отвечает. Вроде бы и не слышит. Темные мешки под его глазами словно увеличились, а волосы, обычно аккуратно причесанные, всклокочены. И чертов бейдж висит вверх ногами. Ходжес вновь задается вопросом: не начал ли Эл терять связь с реальностью?
— Все хорошо, Эл?
— Конечно, — отвечает тот безжизненным голосом. — Не бывает лучше того, чего не видишь, верно?
Ходжес понятия не имеет, как ответить на
Брейди сидит на обычном месте у окна, в обычной одежде: джинсы и клетчатая рубашка. Кто-то его подстриг. Плохо подстриг, просто обкорнал. Ходжес сомневается, что его мальчика это волнует. Вряд ли ему в скором будущем предстоит свидание.
— Привет, Брейди. Давно не виделись, как сказал капеллан корабля матери-настоятельнице.
Брейди смотрит в окно, и старые вопросы берутся за руки и водят хоровод в голове Ходжеса: видит ли Брейди что-нибудь за стеклом? Знает ли, что он не один? Если да, знает ли, что к нему пришел Ходжес? Думает ли вообще?
Не бывает лучше того, чего не видишь, вспоминает Ходжес слова Эла.
Он берет фотографию в металлической рамке. Брейди и мать стоят обнявшись и широко улыбаются. Если этот ублюдок кого и любил, так это свою дорогую матушку. Ходжес смотрит на Брейди, чтобы понять, есть ли реакция на то, что фотография Деборы Энн у него в руках. Вроде бы нет.
— Она выглядит горячей штучкой, Брейди. Она была горячей? Любила это дело?
Никакой реакции.
— Я спрашиваю только потому, что в твоем компьютере мы нашли очень интересные фотографии с ней. Ты знаешь, пеньюары, нейлоновые чулки, трусики и лифчики, все такое. В таком прикиде она показалась мне горячей штучкой. Другим копам тоже, когда я с ними поделился.
И пусть врет он, как всегда, мастерски, реакции по-прежнему нет. Никакой.
— Ты ее трахал, Брейди? Готов спорить, тебе этого хотелось.
Чуть шевельнулась бровь? Чуть дернулась губа?
Возможно, но Ходжес знает, что это всего лишь воображение, потому что он
— Может, ты убил ее, а потом трахнул? Когда отпала необходимость соблюдать приличия, а?
Никакой реакции.
Ходжес садится на стул для посетителей и ставит фотографию на прикроватный столик, рядом с одной из читалок «Заппит», которые Эл раздает пациентам, если они высказывают такое желание. Складывает руки на коленях и смотрит на Брейди, который не мог выйти из комы, но вышел.
Ну.
В каком-то смысле.
— Ты притворяешься, Брейди?
Он всегда задает этот вопрос — и никогда не получает ответа. Нет его и сегодня.
— Прошлой ночью в отделении медсестра покончила с собой. В туалете. Ты это знаешь? Ее имя пока не разглашается, но в газете написали, что умерла она от сильного кровотечения. Как я понимаю, это означает, что она вскрыла вены, но полной уверенности у меня нет. Если ты знал, готов спорить, тебя это порадовало. Тебе всегда нравились качественные самоубийства, верно?
Он ждет. Никакой реакции.
Ходжес наклоняется вперед, всматривается в пустое лицо Брейди, с жаром продолжает:
