— Нехорошо вы со мной поступили. Мог и не разобраться. Долго ли? Девка красивая, из себя видная, сладким голосом говорит... А солдатского сына, сироту, не пожалела. На всех, говорит, жалости не наберешься...
Вышли из лодки, спотыкаясь, пошли к дому. Чепурнов сердито молчал.
— На станцию пойдете или переночуете? — спросила Клавдия.
— А можно?
— Отчего же нельзя... Идите на лавку, где прошлый раз спали, ложитесь.
Он потоптался на пороге, с благодарностью посмотрел на Клавдию и пошел в дом.
Утром Чепурнова разбудило солнце, пробивавшееся сквозь щели в ставнях. На полу стояли сапоги, сухие и чистые. Чепурнов оделся и вышел во двор.
Хозяйка у плиты колола дрова. Поздоровавшись, он взял у нее топор, быстро разрубил колоду. Клавдия с удовольствием смотрела, как мужчина ловко и хорошо работал топором.
— А что, Клавдия Алексеевна, давайте я хлев починю? — сказал он.
— Что вы еще выдумали? Его сразу-то и не починишь.
— Ну-ка, я посмотрю, что там делается.
Он взял топор и уверенно, как хозяин, пошел к хлеву.
Через несколько минут Клавдия Алексеевна услышала стук топора, а когда посмотрела на хлев, то на крыше увидала Чепурнова, прибивавшего доски.
— Господи, — сказала она. — И охота вам возиться. Отдыхали бы лучше. Пойдемте завтракать.
Умывался Чепурнов в речке вместе с Ваней. Мальчик долго бултыхался в воде, все допытываясь у младшего сержанта, куда тот уходил вчера. Чепурнов умыл мальчика и принес его на руках к столу.
— Что же, — сказала Клавдия Алексеевна после чая, — сейчас пойдете на станцию или позже, к обеду? Может, попутная машина случится. Часто бывает.
Не снимая Ваню с колен, Чепурнов просто ответил:
— Вот хлев починю, хозяюшка, тогда и пойду.
Клавдия Алексеевна посмотрела на него: не шутит ли?
— Да ведь там на неделю работы.
— А мне спешить некуда. Пойдем, Ваня, на работу, — предложил он мальчику, беря топор. — Согласна, хозяюшка?
— Коли не шутите — мне-то что? Я согласна.
— Ну и добро.
И Чепурнов принялся за работу.
Так прошло два дня.
На третий день пошел дождь. Александр Иванович нисколько не огорчился этим и с утра до вечера провозился с Ваней.
Время от времени Чепурнов обходил двор, хозяйским глазом присматривался ко всему. Поправил крыльцо, окопал деревья, починил забор. Между делом продолжал ремонтировать хлев. Когда Клавдия увидала, что работы осталось немного, она с грустью подумала о том, что Чепурнов уйдет. Ей стало жалко чего-то, и она решила, что жалко ей Ваню, который привык к Чепурнову и называет его отцом.
Как-то, когда мальчик увлекся своей гармошкой, она подошла к Чепурнову, работавшему на крыше. Постояла молча, потом сказала:
— Вот вы уйдете от нас, а что я скажу Ване? Он к вам привык, как к родному отцу.
Чепурнов бросил топор на землю, вытер пот с лица.
— А разве из меня плохой отец выйдет, Клавдия Алексеевна? — спросил он и засмеялся. — Если хотите, то никуда я не пойду. И Ванюшу огорчать не придется. Ей-богу, хорошим отцом буду. И вас никогда не обижу.
У Клавдии дух захватило от этих слов. Боясь поднять на Чепурнова свои глубокие синие глаза, она тихо молвила:
— Вы, Александр Иванович, человек хороший. Мне с вами только одна радость будет...
Чепурнов в одну секунду, словно птица, слетел с крыши хлева.
Робко и неуверенно обнял он горячие, сильные плечи молодой женщины. Чепурнов знал, что в руках у него сейчас само счастье, за которым он исходил так много трудных военных дорог.
Через три месяца после призыва в армию солдат Алексей Куприянов был направлен для дальнейшего прохождения службы в Группу советских войск в Германии.
До пограничного города Бреста ехали весело, как на загородную прогулку. В Бресте же стояли несколько часов. Многие успели сходить на почту и послать письма домой, а кое-кто сбегал в магазин, чтобы истратить последние советские рубли, оставшиеся в небогатом солдатском запасе. К вагонам вернулись с покупками: кто с кругом колбасы, кто с банкой консервов, кто с бутылкой лимонада.
В назначенный час поезд отошел от перрона. Алексей Куприянов прильнул к окошку и смотрел на город, который видел впервые, и думал о том, что вот здесь, на этой земле, много лет назад разыгралась страшная драма войны. И хоть теперь совсем не было видно следов битвы, одно воспоминание о прошлом вызывало в душе тихую грусть.
За окном пронесся глухой нарастающий гул, замелькали темные фермы железнодорожного моста. Внизу сверкнула голубая полоска воды.
— Речку Буг переезжаем, — сказал солдат Иванеев, свесивший голову с верхней полки. — Как раз самая граница.
Здоровый широкоплечий Бондарчук бросился к окну, потеснил Куприянова, отвоевывая себе место.
— Точно, хлопцы. Польша пошла.
Куприянов молча окинул взглядом простор, открывающийся за рекой, и сразу почувствовал, как защемило сердце, и какая-то незнакомая ранее грусть охватила его. Ничего подобного в жизни он никогда не испытывал. Словно какое-то таинство совершал, переезжая границу.
«Так вот как это бывает, — думал солдат. — Странно и вместе с тем ничего особенного. Как просто».
