Кончался второй год службы Алексея Куприянова в Группе советских войск в Германии. Теперь уже он сам и его товарищи чувствовали себя старожилами гарнизона и ветеранами полка. Напряжение в армии возрастало и усиливалось.
Алексей и его друзья все больше и больше ощущали пропасть между Восточной и Западной Германией. Две Германии, два совершенно разных мира. Один — это Мюллер, его дети, Ева и все люди, занятые мирным трудом, вся демократическая Германия. И совсем другой мир был там, на Западе. Оттуда в любой момент можно ожидать очередной провокации реваншистов.
Полк все чаще поднимали по тревоге, отменили увольнения в город, все держалось в предельной боевой готовности. В дождь и стужу солдатам приходилось сидеть в поле и в лесу, не смыкая глаз ни днем ни ночью. Каждый час приносил новые тревоги и заботы, на политзанятиях офицеры объясняли сложность обстановки в Германии и во всем мире.
Когда же возник кризис в Карибском море, у всех нервы напряглись до предела, все ждали чрезвычайных событий, которые могли разразиться в любую минуту. Радио и газеты приносили тревожные сообщения о Кубе. На границах ГДР и в Берлине усилились провокации. За каменной стеной, воздвигнутой для защиты демократической части города от западных налетчиков, продолжалась подозрительная возня. То тут, то там фашисты устраивали подкопы, взрывали бомбы, стреляли среди белого дня, убивали солдат Народной армии Германской Демократической Республики.
В свободные минуты Алексей писал письма на родину. Это была единственная возможность поговорить с родными. Как-то он получил сразу три письма.
Сестра прислала фотографию сына, который родился три месяца назад. Вот он какой, Алексеев племянник, шустрый, веселый, похожий на Шуру.
Товарищ писал Алексею о том, что поступил в вечерний техникум и теперь будет работать и учиться.
Самое большое письмо было от отца. Он подробно описывал свою жизнь, хвалил зятя, восхищался внуком, сообщал, что они получили новую отдельную квартиру из двух комнат. «Город наш стал красивым, живем мы в достатке. Не было бы только войны, ну ее к бесу. Я благодарю тебя, сынок, что ты нашел Франца Мюллера и передал ему от меня привет. Я рад, что и он сам, и его дети остались живы и строят новую социалистическую Германию. Значит, наша борьба, пролитая нами кровь и пережитые страдания принесли хорошие плоды...»
Алексей дал товарищам прочитать письмо от отца и показал фотографию племянника. Солдаты молча сидели рядом, вспоминали Родину, думали о будущем. Добрыми глазами разглядывали фотографию малыша, бойкого карапуза с круглыми налитыми щечками и надутыми губами. Мальчик задорно смотрел на мир прищуренными любопытными глазками.
— Удивительное дело, — сказал Алексей, разглядывая фотографию племянника. — У меня какая-то нежность ко всем детишкам, будто они мои. Иногда мне кажется, что я тот самый солдат, что стоит на памятнике, в одной руке держит меч, а в другой малого ребенка.
— Такая наша солдатская жизнь, — ответил Бондарчук. — На то и живем, чтобы защищать малых детей и всех добрых людей.
Алексей закрыл глаза и несколько минут сидел неподвижно. И опять ему вспомнилась вся его жизнь — от раннего детства, когда он с сестренкой Шурой ходил на развалины завода, где погибла мать, и до этой вот минуты. Как много воды утекло с тех пор, как далеко унесла его судьба...
И ему было приятно чувствовать себя недремлющим часовым мирного дня, стражем великой свободы и счастья всех честных людей.
Солдат Антон Никиткин был широкогрудым приметным парнем — с озорными глазами, добрым улыбчивым лицом. Казалось, от него всегда излучалась веселость, как излучается тепло от горячего свеженачищенного самовара. Подвижной и непоседливый, он всегда находил себе какое-нибудь дельное занятие даже в свободное время.
Многие молодые солдаты запомнили Антона Никиткина с тех пор, как они, еще новобранцы, погрузились в Бузулуке в теплушки, чтобы ехать неизвестно куда. Деревенских парней на станции никто не провожал, так как они приехали на сборный пункт из далеких сел, и новобранцы с завистью смотрели на Антона, которого провожала стройная, тоненькая девушка в красном платьице.
Когда поезд тронулся, Антон обнял девушку, трижды поцеловал в губы и вскочил в вагон.
Ребята, сгрудившиеся у дверей, с завистью посмотрели на Антона.
Он, словно угадав их мысли, проговорил, глядя на удаляющуюся девушку:
— За семь километров приехала, чтобы проводить. Это не фунт изюму!..
Город остался позади, и Антон, притихший, задумчивый, отошел от перекладины в двери и остановился рядом с парнем — черноволосым, смуглым, который, сидя на дощатой скамейке, растягивал гармонь, выжимая из нее грустную мелодию.
— Чего стонешь? — вдруг весело спросил у него Антон и захохотал непонятно почему. — Плясовую! Русскую!
Парень заиграл русскую, и Антон пустился в пляс, да так лихо, что его тотчас же окружили новобранцы и начали дружно прихлопывать в ладоши.
