Мне удается достать несколько одноразовых бритвенных станков. Брутус объясняет, как надо. Я отламываю головки с лезвиями от двух станков и выбрасываю пластиковые ручки из окна, чтобы дубаки не нашли у меня в камере ничего, намекающего на оружие. Я беру старую зубную щетку и расплавляю головку зажигалкой. Когда она размягчается – чернеет, кривится, пузырится – я вминаю бок о бок бритвенные лезвия и жду, пока пластик снова застынет. Я отрываю полоску ткани от наволочки и туго обматываю рукоятку, чтобы, если мне придется фигачить кого-то, рука не соскользнула и я не порезался. Этим никого не пырнешь, но можно раскроить лицо. Если вплавить два или больше лезвий рядом, такой шрам не удастся зашить, от него останется рваный след. Пожизненная метка.
После двух с половиной недель нас с Соло переводят в корпус В. Нам не хочется переходить. Мы собираем все свое барахло в целлофановые пакеты с надписью «Тюремная служба ЕВ». Нас ведет один мелкий дубак, и перед самыми воротами, за которыми другой корпус, Соло поворачивается ко мне, сжимает в кулак руку, висящую вдоль тела, и говорит, может, упремся? Если я скажу, да, Соло врежет дубаку в табло. Дубак это понимает. Он смотрит на меня, ожидая, что я решу. Я говорю, не, братан, идем. Соло говорит, давай упремся, а я ему, не, брат, идем, пусть ведет нас. У дубака добрые глаза. Соло не нравится, что он не знает нового корпуса. Как и мне, но мне осталось всего несколько недель, и я не хочу провести их в карцере с голыми стенами и бетонной плитой вместо койки, ни с кем не общаясь, фактически никого не видя, кроме дубаков, когда они поведут тебя в душ. Ну нахуй такой лабиринт. Чуваки там делаются Минотаврами.
В моей новой камере осы, они не знают, как выбраться, и я их убиваю. Камера одиночная, с нарами на двоих. Такая теснота, что, пока один что-то делает, другому лучше лежать. Толчок в ногах нар, за узкой занавеской. Мой новый сокамерник из «Тамильских тигров», тех повернутых ланкийцев, из Уэмбли и окрестностей, что рубятся секирами и самурайскими мечами. Он меня спрашивает, какой мой срок. Я говорю, мне осталось три недели, а тебе? Он говорит, ты заплачешь, если я тебе скажу. Звать его Рагул.
Тем же вечером он мне рассказывает, как участвовал в войне банд в Уэмбли. Говорит, что банда, с которой его сторона была в контрах, похитила одного его кореша в Восточном Лондоне и отрубила ему голову самурайским мечом. Тогда они обстреляли из тачки одного из тех брателл. На Уэмблийском большаке, среди бела дня, и ни разу не попали. Потом они пошли на хату к этому брателле и высадили дверь. Но его там не было, так что Рагул замочил его кузена. Он хотел казнить и его отца, поставив на колени в прихожей, но, когда он нажал на курок, пушку заело. Рагул мотает шестой год из тридцати двух. Каждый вечер он садится у себя на верхней шконке и полчаса читает Библию, монотонно бубня на тамильском наречии, пока я смотрю телек.
Однажды ночью, когда я лежу, уставившись в потолок, меня осеняет. Эта жизнь словно океан, мы словно в океане. Кто-то идет ко дну. Кто-то касается дна одной ногой или даже двумя, а затем отталкивается и всплывает, чтобы дышать. Другие опускаются на дно и решают, что хотят там остаться. Я не хочу опуститься на дно, хотя уже тону.
На другой день, на прогулке, мы с Соло стрижемся. Потом идем к нему в камеру и вдвоем пишем рэп. Мне приходят письма. Одно – от Йинки, и она говорит, что дико скучает по мне и что роза, которую я подарил ей пару месяцев назад, уже умерла. Она говорит, что будет ждать меня. Я читаю и перечитываю последний абзац:
Мне хочется выбросить ее письмо, потому что меня тяготит, что меня кто-то любит такой любовью. Мне снова стали сниться сны с тех пор, как меня посадили, и я перестал дуть шмаль, но у женщин в моих снах не бывает ее лица.
Мать с отцом тоже мне написали. Марки итальянские. Я читаю письмо отца, пока за окном темнеет, и между прутьев заглядывает ночь.
