Ниже он нарисовал птицу, летящую сквозь облака, но ее крылья застряли в клетке, которая держит ее, птицу. Я откладываю письмо к остальным моим бумагам и засовываю под отчеты о пробации, словно хороню его.
Затем вдруг дубаки мне говорят, меня выпускают раньше срока, поскольку тюрьма переполнена. В четверг – моя последняя прогулка за решеткой. Все сорок пять минут я зависаю с Соло, и напоследок он обнимает меня и говорит, братья до гроба. Я обещаю ему писать.
Меня выпускают в последний день августа. Когда я выхожу из тюремных ворот, небо словно опускается, касаясь земли, и я клянусь, все здесь пахнет по-другому. Я чувствую, как движутся атомы, вибрируя, свободно. Словно у тебя отложило уши после долгого перелета. Пока братва оттопыривается на карнавале в Лондоне, я запрыгиваю в поезд на станции Бистер и еду до Мэрилибоун.
На станции меня встречает Йинка, и скажу откровенно, выглядит она шикарно. Белые джеггинсы в обтяжку на ее попке, кожа свежая и шелковистая, губы блестят, словно клубничное желе на булочке. Я крепко ее обнимаю. У нее карамельно-розовые ногти, и она пахнет сахаром. Мы идем в дом моих родителей, поскольку они вернутся из Италии только послезавтра. Йинка вся такая из себя, словно не хочет давать волю чувствам, даже не берет меня за руку, когда мы идем от метро к дому. Мы поднимаемся ко мне наверх и боремся на моей кровати, и она говорит, что, Габриэл, думаешь, ты крутой, раз в тюряге отсидел? Я забираюсь ей между ног, и она дышит вслух, постанывая, когда я прижимаю ее руки и целую, а затем стягиваю с нее джинсы, и ее мощные ляжки точно холодный мед, и она говорит, выеби меня, и мы в итоге ебемся почти час, пока у нас все не плывет перед глазами. Потом она уходит к себе, птушта утром ей на работу. Я иду к дяде Т. Добро пожаловать домой, сынок, говорит он и крепко меня обнимает. Тарелка еды. Затем я покупаю амнезию. И выцепляю Мэйзи.
Мы курим косяк под окном моей мамы, и после пяти затяжек у меня уже кружится голова. Все плывет, а когда Мэйзи говорит, он словно актер в кино, и меня пробивает на смех. Я говорю, вах, нехуевый косячок. Зуб даю, щас отъеду, и Мэйзи такой, богом клянешься? Клянусь, Мэйз, и я отдаю ему косяк со словами, он твой, брат, можешь докуривать, мне надо спать. Вах, порядок, братец. Я иду в дом и карабкаюсь по ступенькам. Просыпаюсь в три часа ночи, распростертый на крыльце, на первом этаже. Я даже не добрался до входной двери. Надо мной висит луна, молча глядя на меня.
Через несколько дней я ужинаю с родителями. Мы сидим за кухонным столом, в круге мягкого света от люстры, за границами которого притаилась темнота. В рамке на стене рисунок крокодила с распахнутой пастью, он острозубо улыбается, поджидая кролика. На ужин тушеные баклажаны в оливковом масле с чесноком, по новому рецепту, который дал отцу один из его итальянских друзей, и грибная лапша тальятелле. Я жую фокаччу – это такой дико соленый белый хлеб из Италии, и он напоминает мне детство, когда я каждое лето летал с родителями в Тоскану. Я вспоминаю пляж в Форте-деи-Марми. Соленый вкус моря. Я прыгаю в волнах, делаю сальто, смеюсь, когда они сшибают меня с ног.
