1
В выцветшем своем и пропыленном хаки деревья Комсомольского садика неровно выстроились, полусотни метров не дойдя до обрыва. Впереди открывалась глубокая, почти величественная балка, проеденная за тысячи лет маленькой речкой под названием Мечётка. Словно убоявшись высоты, деревца шепотом совещались, разводили ветками и… не трогались с места. Героев не находилось в зеленом войске.
Оттого что деревья были трусоваты, край садика представлял собой голую поляну, похожую на балкон без перил. Трава на поляне давно полегла, убитая солнцем, и ничто не возвышалось над обрывом, кроме единственной человеческой спины. Ноги свои смельчак свесил над бездной, и потому они оставались невидимы, спина же его в полосатой, мокрой от пота футболке имела форму узкого треугольника. Голову человека, слегка втянутую в плечи, покрывали черные прямые волосы, но не всю: темя его поблескивало тоже как бы небольшой загорелой полянкой.
Что заставляло его сидеть здесь на припеке, когда даже насекомые и те уползли под деревья в поисках тени? Не иначе, вид, открывавшийся с обрыва, – вид простора, которого всегда недостает глазу горожанина. Внизу, как было сказано, зияла балка, не по чину широкая для сточной речушки, собиравшей в свои темные воды всю дрянь, что попадалась ей по дороге. По противоположному склону балки лепились не слишком живописно домики частного сектора, между которыми, прищурясь, можно было разглядеть гуляющих кур, собачек и ребятишек. Выше всей этой живности и домиков по ровному уже месту проползали изредка железнодорожные поезда, туда и сюда, как деловитые степные сколопендры. Ветер иногда даже приносил оттуда стук колес и урчание тепловозов. Дальше всю левую половину горизонта занимали студенисто дрожавшие нагромождения предприятий, и какие-то новостройки белели между ними, словно кости, вымытые из земли. Город давно переступил и через Комсомольский садик, и через мечёткину балку, на высоких ходулях заводских труб он шагал все дальше в степь.
Запах речного тлена, поднимаясь к обрыву, истончался и потому не терзал обоняния. Здесь соединялся он с полынными сухими испарениями, восходившими от земли, горячей, как фумигатор, и с табачным дымом. Брюнет в полосатой футболке курил; поза его выражала задумчивость, как у всякого, кто курит, сидя над обрывом. Но вот он умелым щелчком запустил окурок в долгий неуправляемый полет, вытащил ноги из пропасти, встал, повернулся спиной к Мечётке и побрел назад в садик. По мере его приближения становилось очевидно, что это был Александр Витальевич Урусов.
Впрочем, имени его никто в Комсомольском садике не знал и ни разу за сорок с лишком лет узнать не поинтересовался. Все просто привыкли к его появлениям: и деревья, и каменные облупившиеся лягушки, обсевшие сухой фонтан, и даже собаки, гулявшие по вечерам со своими хозяевами. Саша и сам бы мог выгуливать здесь свою собаку, но за неимением таковой довольствовался мимолетной дружбой чужих альм, грандов и диков. Все местные дорожки, давно истрескавшиеся и проросшие травой, изведал он еще маленьким мальчиком, когда качал педали прокатного железного автомобильчика. Потом же не одну версту исходил он тут с Надей, то под руку, а то в обнимку, – с той самой Надей, которая после вышла замуж за Кукарцева. Хорошо все-таки, что город перешагнул через Комсомольский садик, а не наступил на него, не растоптал, иначе куда бы мог Урусов прийти, чтобы инкогнито посидеть на обрыве.
Он покинул парк не через ворота, а сквозь забор, чтобы срезать дорогу к гастроному. Железные прутья, давно, еще до Сашиного рождения раздвинутые безвестным богатырем, образовывали проем, даже теперь достаточный для сухого урусовского тела. А вот с Надиным бюстом здесь возникали проблемы: Саша помнил, как она, смущаясь и хихикая, по очереди переправляла на ту сторону свои не по-девичьи объемистые грудки.
Выйдя из садика описанным путем, Урусов попал как раз на улицу Генерала Родимцева. Здесь оставалось ему метров двести до гастронома, где предполагал он закупить кое-какие пищевые продукты. Так как жил Саша давно уже один, то и хозяйствовал он самостоятельно. Двухсот метров неспешного хода ему хватило, чтобы составить в уме список провианта, необходимого его организму на ближайшие дни, так что, войдя в прохладный немноголюдный торговый зал, он уже не имел нужды импровизировать. Поздоровавшись с продавщицей, бывшей своей одноклассницей по имени Лена Мирошкина, Саша четко и без запинок изложил ей свои надобности. Лена, обслуживая его с дружеской готовностью, между делом спросила:
– Урусов, – усмехнулась она, – что это ты ходишь по магазинам в рабочее время? Или у тебя отгул?
– Какой отгул? – удивился Саша. – Я в отпуске. Учебный год ведь закончился.
– Ах, ну да… – кивнула Лена. – Ты же у нас педагог…
На этом их краткий разговор мог бы завершиться, но общение с Мирошкиной всегда имело тот минус, что не заканчивалось в нужном месте. Чтобы продлить беседу, Лена даже придержала пакет с вермишелью.
– Ну а сам-то ты как? – спросила она.
– В каком смысле?
– Ну… со своей-то не сошелся?
