Кеннеди вывел вмешательство США на уровень открытой агрессии, приказав американским ВВС бомбить Южный Вьетнам (маскируя самолеты эмблемами армии Южного Вьетнама, что на самом деле никого не обмануло), разрешил использовать напалм и боевые химикаты для уничтожения посевов, урожая и домашнего скота, приступил к реализации программы переселения крестьян в некое подобие концентрационных лагерей, якобы «защищая» их от повстанцев, которых крестьяне – и Вашингтон знал это – в основном поддерживали.
К 1963 году репортажи с мест событий стали свидетельствовать, что Кеннеди в этой войне добивается успеха, но здесь возникла серьезная проблема. В августе администрация президента узнала, что правительство Зьена изыскивает возможность инициировать с Северным Вьетнамом переговорный процесс с тем, чтобы положить конфликту конец.
Если бы у Кеннеди было пусть даже малейшее желание вывести войска, он смог бы сделать это в высшей степени изящно, никоим образом не заплатив политическую цену. И даже имел бы возможность заявить, что Северный Вьетнам «сдался», чему-де способствовали американская сила духа и следование принципу отстаивания свободы. Однако вместо этого Вашингтон поддержал военное наступление, чтобы привести к власти генералов-ястребов, ориентированных на предпочтения Кеннеди. Президента Зьема и его брата между делом убили. Когда на горизонте замаячила победа, Кеннеди неохотно принял предложение министра обороны Роберта Макнамары о начале вывода войск (Директива национальной безопасности №263), но при этом выдвинул основополагающее условие: только когда враг будет разбит. Это требование Дж. Ф. К. упорно поддерживал вплоть до того, как был убит. О событиях тех лет ходит много красивых легенд, однако все они рушатся под весом многочисленных документальных свидетельств[481].
Копнем еще? Одним из самых значимых решений Кеннеди было переключить латиноамериканских военных с «защиты полушария» на «внутреннюю безопасность» в 1962 году, что повлекло за собой ужасные последствия. Все, кому не нравится практика, которую специалист по международным отношениям Майкл Гленнон назвал «преднамеренным неведением», могут без труда восстановить недостающие детали[482].
На Кубе Кеннеди унаследовал начатую Эйзенхауэром политику эмбарго вкупе с категоричными планами свергнуть режим и вскоре приступил к активной реализации этих планов, вторгшись в Залив свиней. Провал операции вызвал в Вашингтоне истерику. Как отмечал в своих личных записях заместитель госсекретаря Честер Боулс, на первой после неудачной агрессии встрече кабинета царила атмосфера «чуть ли не бешенства», «реакция на программу действий граничила с яростью»[483]. Свою истерику Кеннеди продемонстрировал в публичных выступлениях, хотя, по его собственным ироничным признаниям в узком кругу, знал, что союзники «полагают нас немного помешанными» на кубинском вопросе[484].
Сейчас ходит много разговоров о том, следует ли исключать Кубу из списка государств, поддерживающих терроризм. Подобный вопрос может воскресить в памяти слова Тацита о том, что «явные бесчинства могут найти опору лишь в дерзости»[485]. Вопрос в том, что эти бесчинства благодаря «предательству интеллектуалов» так и не стали явными.
Вступив после убийства Кеннеди в должность, президент Линдон Джонсон несколько ослабил режим террора в отношении Кубы. Но при этом в его планы не входило позволить Кубе жить спокойно. Однажды в разговоре с сенатором Уильямом Фулбрайтом он объяснил, что хотя и не имел никакого отношения к операции в Заливе свиней, все же нуждался в совете, «что мы должны сделать, чтобы “опустить” кубинцев еще больше, чем сейчас»[486]. Ларе Шульц, специалист по истории Латинской Америки, отмечает, что такого рода «опускание» с тех пор так и остается американской политикой[487].
Кому-то конечно же показалось, что столь деликатные меры не принесут должного результата. Взять хотя бы члена кабинета Ричарда Никсона Александра Хейга, который просил президента: «Скажите мне только слово, и я превращу этот долбаный остров в парковку»[488]. Его красноречие очень живо описывает давнее уныние Вашингтона в вопросе «этой маленькой, чертовой Кубинской республики»[489]. Первым колоритную фразу произнес Теодор Рузвельт, в бешенстве ругая нежелание Кубы благосклонно отнестись к вторжению на остров в 1898 году, в ходе испано-американской войны, которая закончилась захватом Кубы, Пуэрто-Рико и Филиппин, ранее принадлежавших Испанской короне.
