Эрна и Сумиэ дежурили около постели больного Наля третью неделю. Он лежал в доме Гото, в одной из свободных комнат издательства «Тоицу», закрытого теперь по приказу кейсицйо. После выхода из тюрьмы юноша настолько ослаб, что не мог двигаться. Израненные пыткой ноги казались пухлыми и тяжелыми, как у больного водянкой. Каждое напряжение нервов и мышц сопровождалось болью. Мучительно было поднимать от подушки голову, шевелить шеей, руками, переворачиваться со спины на бок или обратно.
Виконт Ито, направив по резолюции министра дело о мнимых террористах на прекращение, распорядился, однако, взять с каждого из них расписку, что ни в тюрьме, ни в полиции их истязаниям не подвергали. Как бы в подтверждение этого, Наля из камеры в комендатуру принесли на носилках.
— Поистине мы очень жалеем. У вашего родственника оказалось плохое здоровье, — сказал с притворным сочувствием полицейский чиновник, подсовывая Эрне листок бумаги и автоматическое перо для того, чтобы она расписалась за себя и за брата.
Девушка гневно смяла бумагу и бросила на пол. После кошмарных пыток в застенке она была слишком слаба, чтобы ответить на это последнее беспримерное издевательство более решительно. Тюремщик с тупой и наглой усмешкой протянул ей второй листок.
— Надо писать, окусан. Нельзя без этого выпустить. Это полагается всем, — проговорил он настойчиво.
— Сфабрикуете потом сами, — сказал резко Ярцев. — Нечего зря пустяками задерживать. Никто из нас не распишется.
Он поднял с носилок Наля и, легко держа его на руках, пошел твердым шагом из комендатуры на двор. Эрна последовала за ним. Обескураженный тюремный чиновник, махнув рукой, распорядился открыть ворота.
В феврале, незадолго до выборов в парламент, Сумиэ дежурила около постели Наля с утра. Глаза его были закрыты, но он не спал. Он слышал, как Эрна, пошептавшись с подругой, ушла в соседнюю комнату, чтобы отдохнуть там после ночного дежурства.
Сумиэ взяла с полки томик стихов и села у изголовья, радуясь, что юноша еще не проснулся. Наль лежал без движения. Дыхание его было спокойно и ровно. Поросшее редкими черными волосами лицо с заострившимся подбородком и плоскими бугорками скул сделалось от болезни землисто-желтым. У глаз и на лбу мелкой сеткой лежали морщины.
«Как он похудел, подурнел!» — подумала Сумиэ и в то же время радостно ощутила, что эта мысль шла только от равнодушного взгляда, от каких-то поверхностных впечатлений, а чувствовала и думала она совсем по-другому. Конечно, она видела и морщинки, и худобу, и нездоровый цвет кожи, но все это воспринималось ею по-своему. Беспомощный, измученный юноша был для нее теперь еще ближе, роднее и даже красивее, чем прежде. Любовь помогала ей видеть глубже.
«Конечно, он выживет. Он должен выжить!» — думала она с надеждой и страхом, наклоняясь к его лицу.
— Сумико, ты здесь? — сказал он, открыв с усилием глаза, казавшиеся от лихорадки и худобы неестественно блестящими и большими.
— А, ты не спишь, — ответила она ласково, поправляя одеяло и прикасаясь попутно прохладной ладонью к его щеке. — Как себя чувствуешь сегодня?…
Осторожным и точным движением она поставила под рубашку градусник и, взглянув на часы, перелистнула страницу книги.
— Хочешь, почитаю стихи?
— Читай.
Сумиэ прочитала свою любимую танка!
— Нравится? — спросила с улыбкой. — Чувствуешь, как хорошо поэт передал свет и тишину лунной ночи?
Наль не ответил. Мысль его шла своими путями. Лицо оставалось серьезным и грустным. Девушке захотелось заставить его улыбнуться. Она опять перелистала страницы сборника и выбрала стихотворение Иосано Хироси, показавшееся ей самым веселым и бодрым. Поэт описывал весенний танец работниц на улице:
