Когда царь вернулся к своим полкам, привезли четыре орудия 1-й легкой роты 1-й артиллерийской бригады. Правда, без боевых зарядов. Они хранились в лаборатории, а там возникла задержка. Начальник, полковник Челяев, не желал выдавать их, не зная, на чьей стороне приехавшие к нему офицеры. Кое-как доказали, разрешили сомнения. А пока зарядов не было, мятежников пробовали взять на испуг. Развернули пушки на выезде с Адмиралтейской площади на Сенатскую. Генерал Сухозанет погромче командовал «заряжать боевыми» – которых еще не было. Но ответили снова ружейной пальбой.
Под обстрел вторично попал Николай, выехавший к орудиям. Расстояние было небольшое, но Господь щадил царя, пули не задели его. Однако лошадь от залпов шарахнулась в соседнюю толпу – и Николай обнаружил, сейчас его окружил народ совсем не доброжелательный, как у Зимнего. Глаза злые, напряженные, наглые. И шапки перед государем теперь никто не ломал. Но он властно повысил голос: «Шапки долой!» – и подействовало. Обступившие его люди не только поспешно срывали шапки, но и хлынули прочь от него. А в отношении бунтовщиков делались последние попытки избежать бойни.
Брат Михаил снова предложил пойти уговаривать их, и царь скрепя сердце разрешил. Тот подъехал к флотскому экипажу. Матросы встретили его довольно хорошо, поздоровались. Но они были крепко обработаны своими офицерами, упрямо заявляли, что не могут кому-либо присягать при живом «царе Константине». Михаил доказывал, что сам свидетель его отречения, – это не действовало. Отвечали – пусть Константин сам приедет и подтвердит, а то мы даже не знаем, где он. Под угрозой была и жизнь великого князя. На него исподтишка поднял пистолет Кюхельбекер. Но трое матросов выбили у него оружие и поколотили с криками: «Что он тебе сделал?» Тем не менее попытка кончилась ничем.
Николай надеялся испытать еще одно средство. Во дворце ждали молебна два митрополита, Санкт-Петербургский Серафим и Киевский Евгений. Царь велел срочно привезти Серафима, но и Евгений присоединился к нему. Когда они приехали, навстречу им пронесли убитого Стюрлера. Но оба митрополита не дрогнули, пошли увещевать мятежников – в полных облачениях, со своими иподиаконами, с крестами в руках. Солдаты, увидев их, подняли ружья. Крестились, прикладывались к протянутым им крестам. Но переполошились и вмешались их предводители. Стали кричать – какие вы священнослужители, если за две недели двум царям присягаете! Вы клятвопреступники, нам не пример! Велели бить в барабаны, заглушая митрополитов, а им стали угрожать, что будут стрелять, махали обнаженными шпагами. Прогнали, заставили уйти.
Между тем шел уже третий час дня. Солнце клонилось к закату – 14 декабря оно заходило в 14.58. А под покровом темноты 3 тысячи вооруженных мятежников могли растечься по всему городу. Потянут к себе ненадежных и колеблющихся, будут обрастать люмпенами и чернью, начнутся погромы. Теперь, когда прежние планы расползлись по швам, руководители бунта как раз и намеревались дождаться ночи. Да и городские буяны кричали им – надо еще часок продержаться, до темноты… У Николая собралось 12 тысяч штыков и сабель. Но начинать побоище в центре столицы – сколько прольется крови с обеих сторон? Государь снова выехал на Сенатскую, и опять его осыпали залпом.
Генерал Толь высказал то, что думали многие: «Одно средство окончить это дело – пустить картечью в эту сволочь». Подтвердил генерал Васильчиков: «Ваше величество… теперь не должно терять ни одной минуты: добром нечего здесь взять, необходима картечь». Царь понимал, что они правы, но, как мог, отодвигал подобное решение: «Вы хотите, чтобы я в первый день царствования пролил кровь моих подданных?» «Чтобы спасти вашу империю», – ответил Васильчиков. Да, это было так. Николай велел заряжать картечью. Три орудия оставили на выезде с Адмиралтейской площади, одно отправили брату Михаилу.
Даже сейчас Николай сделал последнюю попытку погасить конфликт миром. К мятежникам направился начальник артиллерии Сухозанет. Отчаянно въехал на лошади прямо в толпу. Объявил: «Ребята! Пушки перед вами. Но государь милостив, жалеет вас и надеется, что вы образумитесь». В случае сдачи обещалась амнистия всем, кроме главных зачинщиков. Но они-то постарались не допустить, чтобы солдаты поддались. Окружили Сухозанета, кричали, «привез ли он конституцию». Видя, что больше говорить не о чем, он ответил: «Я прислан с пощадой, а не для переговоров». Повернулся и поехал прочь. Вслед ему пошла пальба. В генерала не попали, сбили только перья на шляпе. Но пули сразили нескольких артиллеристов, посторонних зрителей.
