Печаль прошла по его лицу, он быстро вылез из машины и, обойдя ее, занял свое место. Мне стало неловко, что я за все добро, что он для меня сделал, в очередной раз отплатила ему недоверием и скрытностью. И устыдилась своих чувств.
Машина тронулась с места, и мы поехали со двора.
– Помнишь, я говорила тебе, что мои родители погибли вместе? – спросила я, решившись на откровения.
– Да.
– Я тоже была в той аварии. И мой брат. Папа был за рулем, а я сидела сразу за ним. Я выжила, отделавшись лишь синяками, и решила, что это место самое надежное. И с тех пор сажусь только сюда.
– А твой брат? Он пострадал?
– Да. Его впечатало в металлическое ограждение вдоль дороги, и он смог выбраться, только когда приехали спасатели и распилили кузов машины.
Мой голос дрогнул, и на глаза навернулись слезы. Я снова была в том дне, и слышала свой истошный рев, когда из машины вынимали мертвые тела родителей и окровавленное, но живое тело Жерара. И я жутко хотела проснуться, но никак не получалось, и от этого я кричала еще громче. А потом мне сделали укол, который не разбудил, а наоборот усыпил меня, и пришла в себя я уже в больнице.
Я закрыла глаза руками, сдерживая ими нахлынувшие эмоции.
– Лера, прости, я не должен был спрашивать. Мне надо было догадаться… Прости, я болван. Хочешь воды? Вот возьми.
Он протянул мне бутылку, и я открыла глаза, чтобы принять ее.
– Спасибо. Извини, столько лет прошло, а я все никак не забуду.
– Такое не забывается. Как твой брат сейчас?
– До сих пор хромает на правую ногу. И скорее всего в ближайшее время будем делать ему операцию.
– Платно?
Наши взгляды встретились в зеркале заднего вида. Я открыла бутылку, сделала несколько глотков, а потом ответила:
– Нет, бесплатно. Скоро очередь подойдет, и Жерара положат в больницу.
Я не смогла сказать правду. В вопросе, который Артем задал, я услышала другие слова, и никак не хотела, чтобы они прозвучали. Я больше не возьму ни копейки у Храмцова, я больше не буду от него зависеть. Я твердо намерена покончить с этой связью раз и навсегда. Когда Жерар выйдет из больницы.
– Твоего брата зовут Жерар?
– Да. Это мама придумала такое имя.
– Это что-то французское?
– Да, – и я отвернулась голову к окну, – мама любила все французское.
Я сидела на совещании и вела протокол. Но, как и раньше, включила диктофон на телефоне и позволила себе немного отвлечься.
Я видела профиль Храмцова, и вдруг загорелась диким желанием запечатлеть его на бумаге. Но, конечно, сейчас не могла себе этого позволить. Случился бы ужасный скандал, если бы кто-то заметил меня за этим мероприятием. А про наказание я вообще молчу.
Но написать его портрет хотелось до безумия. Мне кажется, я поняла, где была моя ошибка, и мысленно уже поправила ее. И старалась уложить в голове каждую черточку, каждый штрих, чтобы вечером перенести их на бумагу. А значит, надо ехать на квартиру. Все бумаги и карандаши там.
– Лера? – услышала я Храмцова откуда-то издалека.
– Что? Простите…
Меня бросило в жар, когда я заметила, что все присутствующие смотрят на меня.
– Кофе принесите.
– Да, конечно.
Я стремглав помчалась в приемную, а сама думала, чем обернется для меня такая невнимательность. Не слишком ли я откровенно пялилась на Храмцова, не заметил ли это кто-нибудь до того, как он обратил внимание всех на меня? Не лишусь ли я премии и в этом месяце за свою несобранность, свидетелем которой снова стали семь человек? Ох, Лера, как ты неаккуратна.
Вечером я поехала на квартиру. По привычке распустила волосы, приняла душ и зажгла аромалампу. Аромат жасмина быстро наполнил комнату и вдохновил меня на творчество. Я наспех приготовила ужин и в процессе его поглощения стала делать первые наброски.
Знакомые черты быстро обозначились на бумаге, и дальше с помощью теней я придала объем лицу, пухлость губам и магнетизм взгляду.
На все ушло больше часа, и когда портрет был готов я едва не завизжала от восторга. На меня смотрел мужчина моей мечты. Тот Роман Викторович, каким он был в начале наших отношений. Здесь, на этой квартире. Никакой хмурости, никакой грубости, никакой злости.
Что бы сказал шеф, увидев этот портрет? Понравился бы он ему? Не решил бы, что он здесь слишком мягкий и добрый?
Но ведь он может быть таким! Иначе стал бы он помогать Артему с его мамой? Кто она ему? Никто. Просто родственница его сотрудника.
И наверняка он сделал много других добрых дел, о которых я не знаю. Просто потому что он не любит ими кичиться.
Да, я знаю, что он может быть грубым, жестким, и даже жестоким, но все это неспроста уживается в одном человеке. Что-то гложет его и отравляет жизнь. Работа? Кредиторы? Я не слышала, чтобы с этой стороны были проблемы. На совещаниях их не озвучивали.
Или кто-то? Жена? Неизвестная мне Даша? Кто?
