Рассказывая всё это, он сидел не поднимая глаз и то и дело просил у меня прощения, умолял никому ничего не рассказывать… Он говорил, что у него не было другого выхода, в его тетради было очень мало рисунков, а времени оставалось в обрез… Ему, конечно, очень жаль, что так получилось, но теперь ничего уже не изменишь. Что сделано, то сделано.
Я словно оцепенел. Мне казалось, что это говорит не Опран, мой товарищ, а другой мальчик, из другого класса, о тетради какого-то неизвестного мне ученика. Я просто не знал, как быть, что делать: устроить ему скандал (как мне хотелось его отколотить!) или уйти, хлопнув дверью, и сказать, что он низкий, подлый человек?
Я выслушал всё и, когда немного пришёл в себя, спросил:
— Ну и что же ты думаешь делать?
Опран молчал.
— Завтра обо всём этом узнает весь класс, — предупредил я его. — Не надейся, что я буду молчать. Я уже раз соврал ради тебя… Но теперь хватит!
Опран даже покраснел.
— Хорош друг, нечего сказать! Вместо того чтобы помочь, он сам роет мне яму…
— Ну, знаешь… — перебил я его, — это самое настоящее нахальство. Ты сам себе помог моей тетрадью, и тебе ещё этого мало?
— Пеницэ, не выдавай меня!
— Нет, я расскажу всё!
— Пеницэ, я дам тебе всё, что ты захочешь. Отдам свою коллекцию пуговиц…
— За то, что украл у меня тетрадь?
— Пеницэ, я отдам тебе мои марки.
— Отстань!
— Значит, не хочешь? Нет? Ладно… — тихо промолвил Опран.
В глазах его вспыхнула искорка. Он подошёл к полочке, на которой лежали его книги и тетради, и вдруг начал с яростью швырять их на пол. Он сбрасывал их с полки и вопил не своим голосом:
— Не пойду я больше в школу! Всё! Ничего мне больше не нужно! И ты мне не нужен, никто не нужен! Убирайся, иди ябедничай!
— Опран… — тихо сказал я.
— Ябедничай, доноси! Тебя даже похвалят… А меня… меня оставят на второй год… — Он разрыдался, повалился ничком на диван и, всхлипывая, продолжал своё: Не пойду больше в школу! Не нужна мне школа!
Я подошёл к нему и присел на краешек дивана. Сердце у меня отчаянно колотилось.
— Перестань, Опран… перестань… Успокойся… утешал я его, кусая губы от жалости.
Я готов был сделать всё, лишь бы он больше не плакал. И вся моя злость прошла без следа. Я схватил Опрана за плечи, повернул к себе его красное, заплаканное лицо и спросил:
— Если я забуду всё, что случилось, обещаешь ли ты мне…
Опран не сразу даже поверил тому, что услышал, он разинул рот и уставился на меня, как на сумасшедшего.
— Как, Пеницэ, неужели ты никому не скажешь?
— Нет, не скажу. Но ты должен обещать, что будешь хорошо учиться…
— Клянусь тебе!
— Дай пионерское слово!
— Честное пионерское!
Он схватил мою руку, сжал её так, что хрустнули косточки, и весело соскочил с дивана.
— Ты настоящий друг! Я буду теперь хорошо заниматься!
Мы расстались в этот вечер довольные и счастливые.
Однако на второй день в школе произошло нечто совсем непредвиденное. Товарищ Дрэгич, наша учительница, стала проверять тетради. Она прошла мимо Теодореску и Милукэ и остановилась перед Опраном.
— У тебя очень хорошая тетрадь, — сказала она. — Оказывается, ты сделал все рисунки и выполнил их очень аккуратно и старательно. Тебя можно поставить в пример всем ребятам.
В классе стало так тихо, что можно было бы услышать, как муха летит. Все уставились на Опрана, словно видели его впервые.
Опран же до того растерялся, что забыл даже встать, хотя с ним разговаривала учительница.
— Тетрадь я верну тебе на следующем уроке, — продолжала она. — А пока я хочу тебя попросить сделать одну работу для школьного музея естествознания. Нарисуй для музея одуванчик.
Тут меня сзади толкнул Петрикэ:
— Слышь, Пеницэ? Опран должен сделать рисунок для музея. Смех просто…
Опран встал из-за парты, не смея, однако, посмотреть учительнице в глаза.
— Товарищ преподавательница… вы знаете… дело в том, что одуванчика я… не умею рисовать…
Учительница улыбнулась:
— Ладно же, не скромничай… Я просмотрела твою тетрадь, и мне ясно, что ты сможешь это сделать. Только постарайся как следует!
Опран «скромничает»! Да он просто не может сделать рисунок для музея!
Ох, до чего же мне хотелось встать и рассказать всю правду! Но какая-то сила удерживала меня от этого, словно пригвоздив к парте. Ведь я обещал ему молчать, а он дал мне пионерское слово хорошо заниматься. Как это я, его друг, могу не сдержать своего обещания? Я не знаю, чем бы кончилось дело, если бы учительница вдруг попросила и мою тетрадь. Но она не сказала мне ни слова.
Наконец-то раздался звонок на перемену; я облегчённо вздохнул…
Ребята сразу налетели на Опрана с расспросами. Пионеры нашего звена были очень рады тому, что Опран избавился наконец от своей проклятой четвёрки. Они и меня похвалили за помощь, которую я оказал Опрану. Я нехотя отвечал им что-то и чувствовал себя неловко, словно надел чужую рубашку. А Опран — Опран сиял от радости и трещал как сорока, поучая всех, как нужно работать, чтобы тетрадь по ботанике была образцовой. Но, увидев, что я остался один, он подошёл ко мне и таинственно зашептал:
