Перед глазами у меня мелькало то лицо девушки-врача, то лицо Никодима Давыдовича, то лицо Дымшица, вдруг — папино, и неожиданно я вспомнил опять мою птичку, которая умчалась в небо. После в голове у меня снова завертелась мелодия, которую я нечаянно сочинил на скрипке, и сразу же я услышал незнакомый голос, который произнес совершенно непонятные слова: «Ищи себя, Громов». Я поглядел на сцену — ничего подобного, голос шел не оттуда, там пели хором четыре девчонки. «Ищи себя, Громов». Что это значит? Что это за голос я услышал внутри себя? И главное — почему? Как я мог услышать, именно услышать, а не подумать, слова, которые я совсем не понимал?
Неожиданно мелькнуло и исчезло передо мной лицо того человека на заливе, который догнал меня, чтобы объяснить мне, что ловить рыбу нужно только зимой, а не летом, он сердился, что я не понял его сразу, и хотел потолковать со мной, а я убежал; глупо было не поговорить с ним тогда, нечестно, раз ему хотелось.
Я вспомнил Табуретку, ну, ту огромную собаку из Сибири, которая любила кататься на лыжах, противную Люси, у которой лечились все кошки и птицы, если с ними что-нибудь случалось, Саню Круглова — он научил меня делать свистульки из акации, вдруг — Рыбкину, и как я бегу от нее, сунув ей в руки лотерейный билет, мол, на, возьми и не сердись на меня, и тут же опять этот голос произнес где-то внутри меня: «Ищи себя, Громов».
«Ищи себя, Громов».
И вдруг я все вспомнил. Ну конечно же, это были совсем не незнакомые слова, конечно же, я их слышал: их произнес Никодим Давыдович тогда, когда мы остались с ним вдвоем в красном уголке и он учил меня правильной постановке рук, а после ушел, и в комнату заползли две малявки, но я их не выгнал и играл прямо при них... Но что он имел в виду тогда Никодим Давыдович, когда произнес эти слова?
Кончился концерт, и начались танцы. Довольно весело было. Несколько раз я искал глазами Евгению Максимовну и Рыбкину, но ни той, ни другой не было. Я не танцевал, не умею, я просто сидел в углу на стуле, в довольно удобном месте и глядел, как танцуют другие. Особенно отличался наш Кудя. Он танцевал каждый танец, все время с разными девчонками и так здорово, что даже у семиклассников ничего не вышло, чтобы его перетанцевать. Трое ребят на электрогитарах играли довольно прилично, даже спели несколько песен, а потом Кудя один станцевал твист и ча-ча-ча, и ему здорово все хлопали, стоя вокруг него, а я потихонечку, чтобы было видно, забрался на подоконник и глядел оттуда. Оттуда-то сверху я и увидел Тому. Она, может быть, все время была в том конце зала, и поэтому я ее весь вечер не видел, я почему-то не вспомнил о ней.
Несколько раз промелькнул Бома. Краем глаза я видел, что он посматривает на меня, но как — зло, безразлично? — этого я не рассмотрел. Он тоже танцевал, как и все, веселился и хохотал басом, но, когда танец был медленный, тихий, он становился серьезным, откидывал голову назад и закрывал глаза. Танцевал он с разными девчонками, но чаще всего с малюсенькой семиклассницей, до того маленькой, что я даже думал сначала, что она какая-нибудь там третьеклашка, ну, вроде бы особо талантливая, и ее пригласили к нам на вечер, на концерт, но потом я увидел у нее на плече жетончик, вернее, бумажный такой плакатик: «7-й «Б». Ответственная дежурная вечера». Надо же. Один раз мы встретились с Бомой глаз в глаз, я тут же отвернулся (он вроде бы тоже) и стал искать в толпе Тому, но почему-то не нашел, куда-то она задевалась.
Но я еще столкнулся с ней в этот вечер, не на самом уже вечере, а когда танцы кончились и все повалили в раздевалку. Я и Жорка Питомников одевались рядом с ней и вместе вышли на улицу. И тут, когда она уже сбежала по лестнице вниз, а мы только начали спускаться, я увидел, как навстречу ей идет... Вербицкий, английский мальчик, этот белый свитер... Я не знаю, как тут выразиться, но что-то ударило меня прямо в сердце, что-то вроде большой пули, и осталось там.
Вербицкий сказал:
— Привет, Том! — И взял ее под ручку. — Ты извини, что я не пришел на ваш балаган, были неотложные дела.
— Ничего, — сказала она. — Ерунда был вечер.
— Подожди, Жорка, — сказал я, хватая его за руку, и крикнул: — Тамара!
Она обернулась, и я подбежал к ней. Пуля так и сидела у меня в сердце.
— Извини, — сказал я. — Можно тебя на секундочку?
Она подняла брови, оглянулась на Вербицкого, а он отвернулся молча, будто не узнал меня, и она отошла немного в сторону.
— Прости, — сказал я. — Можно я у тебя спрошу?
— Ну!
— Болели у тебя не так давно уши?
— Какая глупость! Ну и что? Ну болели.
— А было так, что, когда они болели, ты выходила на улицу, гуляла?
— Ну было.
— С больными ушами?!
— Ну когда полегче стало. Глупо. А что?
— А ты не была на стадионе? Не гуляла с...
— Ну, гуляла. Ну и что?
— Все, — сказал я. — Спасибо. Извини. Я очень, очень рад, что ты тогда не сумела слапать мою птичку, хотя я совершенно не сержусь, честное слово.
Я повернулся и пошел. Жорка ждал меня. Он не глядел на меня и не тронулся с места, когда я подошел.
