Я совершенно уверен, что он не заметил отъезда Пюс, равно как и Пюс не догадалась, что этой ночью я приютил кого-то в нашем доме. Знаю это совершенно точно, поскольку спал на диване в гостиной, как и всякий раз, когда работаю по ночам.
У меня очень чуткий сон, и если кто-то проходит через комнату, в которой я сплю, я сию же минуту открываю глаза. Итак, не подавая виду, я следил за тем, как уходила Пюс Она ступала на цыпочках, как воришка, унося свой "большой желтый чемодан и черный баульчик". И у меня снова заныло сердце.
Но прежде чем исчезнуть, Пюс что-то искала. Она дважды проходила рядом с комнатой для гостей, и я замирал, затаив дыхание. Ведь разыскивая свою вещицу, она могла войти в комнату, и тогда все было бы кончено.
Когда она закрыла за собой входную дверь и я был вполне уверен, что она ушла, меня вдруг охватил ужас. Жребий брошен. Пути назад нет, и я знал, что теперь доведу свою безумную книгу до конца.
Я дождался девяти часов утра, оделся и рискнул выйти из дома. В любом случае я был вынужден выйти. Иначе невозможно продолжить начатое.
Теперь, когда я всего в нескольких метрах от дома, мое сердце бьется сильнее. А что, если Улисс воспользовался моим отсутствием и обежал?
Нет, силы преисподней, вы не допустите этого! Вы не отнимете у меня дарованную жертву! Мухам не выбраться из паутины, они застревают в ней навсегда.
Вдруг, проходя мимо окна гостиной, я вижу за стеклом физиономию Улисса. И моя тревога мгновенно исчезает. По одному только выражению его лица я понимаю, насколько мои опасения были беспочвенны. Ну, конечно же, нет, она вовсе не собирается улететь, эта птичка! Она поджидает меня за стеклом, словно прикованная одиночеством к окну возлюбленная.
Однако страх, растворившись, оставляет все же во мне свой след. Я говорю себе, что не следует больше бросать его одного. Только в случае крайней необходимости. И еще - не стоит ему появляться у окна. Его могут увидеть с улицы, как увидел я.
В это мгновение я отчетливо представляю себе, каким будет с этих пор существование Улисса в моих стенах. Я не боюсь слов, и слово "заточение" приходит мне на ум. "Дьеппский узник". Вот и другое название. Немного в духе Понсона дю Терайя[5]. Нет, предпочитаю все же "Чемодан".
Открываю дверь, и Улисс устремляется мне навстречу, всем своим видом напоминая виляющего хвостом спаниеля. Он явно выспался и кажется моложе, чем вчера. У него отдохнувший вид, и нет под главами кругов, которые делали его похожим на актера немого кино. В брюках и рубашке без галстука, мягко ступая, он выглядит почти привлекательно.
- Вы как будто в полном порядке,- говорю я, закрывая за собой дверь.
- Правду сказать, я чувствую себя гораздо лучше,- он по-настоящему улыбается.- Вы были правы: в вашей комнате замечательно тихо, не слышно ни малейшего звука. А какой матрац!
Теперь он даже смеется и потирает руки,
- Я позволил себе принять душ.
- И очень правильно поступили,- одобряю я,- очень правильно!
Подойдя к письменному столу, ставлю позади него чемодан, гадая, обратил ли Улисс внимание на то, что я прянее. Кажется, нет.
- Я видел в окно, как вы идете! - радостно сообщает он. Несколько секунд молчит и добавляет с каким-то виноватым видом:
- Когда я увидел, что вас нет дома, я почувствовал себя немного потерянным.
А вот это превосходно! Предвижу момент, когда он вообще не сможет обойтись без меня, как не может обойтись без поводыря слепой.
- В мое отсутствие никто не приходил? - спрашиваю я небрежным тоном.
- Никто.
Решительно все устраивается к лучшему. Ибо это еще один момент, который внушал мне беспокойство: вдруг кто-нибудь явится в дом и застанет Улисса. Посетители у меня бывают редко, но все же вдруг зайдет какой-нибудь разносчик товаров, служащий газовой компании... В самые критические моменты нашей жизни всегда находится некий вообще-то незначительный свидетель, который очень даже может, возникнув в неподходящий момент, испортить все дело.
- Который час? - спрашивает Улисс.
- У вас нет часов? - Нет.
У него нет абсолютно ничего. Ничего, кроме обручального кольца. Но, признаться, теперь я у него ничего и не требую, кроме этого маленького колечка, которое, вызвав вначале у меня беспокойство, неожиданно стало мне помощником в осуществлении моего великого замысла.
Сообщаю ему, что уже одиннадцать, и у него вырывается удивленный возглас: он не думал, что проспал так долго!
- Вам это несомненно пошло на пользу,- говорю я.- А как голова? Все еще болит?
- Нет. Во всяком случае не болит постоянно. Но любопытно, знаете, до одного места мне больно дотронуться... Вот здесь, взгляните...
Он непременно хочет, чтоб я пощупал. Ощупываю ему голову, и он неожиданно охает.
- Точно, здесь. Должно быть, сюда меня ударили.
- Если только на корабле с вами не произошел несчастный случай. Вы могли упасть. или на вас свалился какой-нибудь тяжелый предмет. В плавании все может случиться. Ибо в конце концов нет никаких доказательств, что вы стали жертвой нападения.
