— Ну ты — меня, я — тебя. — я не подал виду, что расстроен. — Мы в расчёте. Я бегаю, устаю.
— Везёт.
— Да уж везёт. Еле хожу. Ноги болят.
Мы ещё болтали. Рассказали Гришане о Тифе. К нему она тоже привязалась, тоже его не любила. В общем, Тифа она Лети-лети и есть.
— Ты на площадке не играешь? — спросил он в конце.
— Не, Гришань. В футбик-то не играю, после бега я никакой, иногда зрителем я. Ты меня не видел?
Гриша посмотрел на меня каким-то странным взглядом и сказал:
— Если что, я там по-прежнему, вечерами.
— В общем, увидимся, — я пожал Гришане руку. Совсем я уже того, дошёл до ручки и до ножки: стал так радоваться разным жирдяям…
Мы шли с Катюшей из школы. Мы всё время из школы вместе ходили. Получалось, что она меня как бы провожает. Ей же было дальше, у моего дома мы прощались, и я шёл домой. Её это устраивало, по-моему. Сейчас я болтал с Катюшей и мучительно соображал: как же так — Гришаня на площадке, Гришаня в школе, а я его не видел, смотрел сквозь. Может, мне пора к врачу бошку лечить? Гришаня на хоккейной коробке пропадает, мужик под пятнистым костюмом — полый, бестелесый… Тоска, короче…
Дома, собираясь на тренировку, я понял, что просто перестал смотреть по сторонам, ушёл в себя. Довольный, что логический порядок поступков восстановлен, я положил в рюкзак утеплённый костюм, заварил в термос крепкий чай с витамином. Если Гришаня будет на площадке, я с ним поболтаю после тренировки.
Вообще бег — удобный вид спорта. Никаких тебе залов и паркетов, никаких тебе платных занятий. В парк — и бегай. Ну, конечно Босхан мне там замечания поделал в сентябре, чуть мозг не вынес. Он объяснил: если человек бежит, то бежит, а если не бежит, то и не побежит никогда. Всё зависит от генетики. Техника в длинном беге важна, но не особо. В долгом беге важна дыхалка, выносливость. Босхан рассказал: есть люди, которые не могут бегать: кривоногие, косолапые, с плоской стопой. Жирные тоже не бегают. Они сразу потеют и пыхтят. Это физрук не говорил, я сам по жизни замечал. А есть люди, которые летят по дорожке, это называется генетика. Я оказался из тех, которые могут летать по дорожке, но надо над техникой работать, потому что, если я уставал, то ноги реал отказывали, я опускался на всю стопу, и даже иногда шаркал, как дед. Босхан говорил, что это самое сложное: заставить себя бежать, когда совсем не бежится.
Я оттренировался. Переоделся. В футбик ещё гоняли. Но всё какие-то незнакомые. Дэна не было. А то он прям не вылезал с этой площадки в сентябре, всячески меня провоцировал, наверное. Но мне в сентябре после бега всё было вообще никак, лишь бы домой добрести. В общем, гоняли какие-то мелкие на коробке, пинали мячик тупо. На лавке никого не было. Вообще было пустынно на площадке. Но не успел я взгромоздиться на дежурную лавку, не успел я выпить даже полтермоса, как появился Гришаня.
— Тоскуешь? — так и спросил. Неужели так заметно?
— Норм. Устал просто.
— Тебе бы мою маму, чтоб не тосковал. Как на каторге в этой музыкалке.
— Ну с мамой мне повезло без вопросов, — отвечаю. — Она сама в музыкалке училась, говорит, что сама так намучилась, что врагу не пожелает.
— О! — Гришаня поднял палец и плюхнулся на лавку, бросив папку на колени. Это был совсем другой Гришаня. Не такой забитый, как раньше. Он стар раскованный. Казалось, что мы поменялись ролями. Я теперь пришибленный и всего боюсь, а он — меня направляет, затевает разговор. -
— О! А моя мама в музыкалке не училась. Ника карму отрабатывала, теперь я. Ну как ты вообще-то?
Я начал быстро-быстро соображать, что ответить. Принял независимый расслабленный вид и сказал:
— Да норм. С девушкой, вот, гуляю.
— Э-эх, — вздохнул Гриша. — Завидую. А я даже и не мечтаю.
Я рассказал, как всё лето учил английский. И теперь у меня в мозгу вдруг всплывают какие-то звуки и слова. Не помню, что значат, просто звуки. Гришаня поведал, что летом ему пианино на дачу перевезли. Тётя подарила ему цифровое, то есть электрическое.
— И лампочки мигают по клавишам, подсказывают, что нажимать, — рассказывал Гришаня.
Солнце, по законам разных галилеев, не стояло на месте, двигалось, садилось, клонилось, короче, к закату.
Гришаня всё грузил:
— Дрессировка. До автоматизма всё доводится, пьески эти, этюды… Слушай! — Гриша вдруг как будто вспомнил о чём-то: — Слушай! Артём!
— Что? — я напрягся. Я почувствовал: всё, сейчас он меня чем-нить загрузит до краёв и вся моя поведенческая логика опять станет пшиком.
— Ты же видел ходока?
— Какого ходока?
— Мне сказали.
— Кто сказал?
— Ника.
— Какая Ника? Из нашей школы.
— Из Плывунов. Она моя сестра. Она умерла.
—??? — если бы я пил, как папанины друзья, я решил, что напился до белой горячки. Но дело в том, что я не пил. Меня это не втыкало. «Стоп!» — сказал я себе. После слов Архитектора, что пятнистый пришёл к себе на могилу, слова о почившей сестре, с которой общается Гришаня в плывунах, не должны меня уже шокировать.
Гришаня тем временем уверенно, с нажимом сказал:
— Ты видел ходока. Не знаешь, куда он пропал?
