– Ну для фальшивых камней они очень милы, – нежно проворковала Николетта. – Как считаешь, Кока?
– Никки, дорогая, – завела заклятая подружка мадам Адилье, – молодой девушке позволительно повесить на шею стекляшки даже вечером.
– Боже! – всплеснула руками мать Генри. – Кока! Что ты говоришь! Это нонсенс! Суаре предполагает блеск лучших камней.
– Анетт, солнце мое, откуда у малышки деньги на бриллианты, как у тебя на шее? Ах, они прелестны!
Мамашка Генри расплылась в улыбке.
– Кока, так мило, что ты похвалила мелкий пустячок, который мой муж Густав подарил мне просто так. Без повода. Мы с ним поехали в Париж, вышли из отеля «Хайатт» на Рю де ла Пэ[5]. Побрели тихим шагом, и вдруг Густав затащил меня в лавчонку и там купил эту ерунду. Пустячок, а приятно. Словно букетик фиалок от супруга получила невзначай. Или шоколадку!
Подруга Генри потянулась к блюду с пирожными, но я, специально севший рядом с ней, был настороже и быстро шепнул:
– Нет. Не брать. Похвалить сладкое.
– Эклеры аппетитно выглядят, – живо сказала Мотя.
Я сделал быстрый жест рукой.
– Не откажитесь попробовать.
Матрена взглянула на меня.
– Теперь о диете, – шепнул я сквозь зубы.
– Теперь о диете, – повторила девушка.
Я кашлянул. Мотя оказалась не такой уж сообразительной, надо спасать положение.
– Ах, Матрена, понимаю, вы тоже пали жертвой моды на ограничение в питании. Но, думаю, красивой женщине, такой, как вы, нет необходимости подсчитывать калории.
Подошедший ко мне официант слегка наклонился.
– Дама хочет эклер, – произнес я.
– Спасибо, – проворковала возлюбленная Генри, взяв из рук официанта тарелку.
Я скрипнул зубами. Трудно объяснить человеку за час все тонкости этикета. Лично меня муштровали с детства, и то я подчас путаю нож для груши с тем, которым полагается резать банан. Чего уж тут ждать от Матрены, которой мы с Генри наспех попытались кое-что рассказать. Но разве можно предусмотреть все ситуации? Лакея не благодарят, посуду у него не берут. Необходимо опять спасать положение.
Я шутливо прикрыл рукой голову.
– Дорогая! Понимаю! Вы впали в гнев из-за моей не очень удачной шутки про диету. До такой степени рассердились, что, язвительно сказав мне спасибо, в порыве бурных эмоций выхватили тарелку у прислуги… Умоляю, не кидайте в вашего покорного слугу Подушкина эклер! Я готов встать на колени!
Быстро произнеся речь, я взял у Матрены тарелку, поставил ее на столик, подал Моте вилку и промурлыкал:
– Чтобы я чувствовал себя прощенным, съешьте пирожное.
Девушка схватила двузубец, воткнула в трубочку из заварного теста, подняла ее, откусила немалый кусок и начала азартно жевать.
– О-о-о! – простонал я. – Кока! Ну что за хулиганка, она меня теперь эпатирует дурными манерами! Не пользуется ножом для гато.
Подружка маменьки потрепала меня ладошкой по щеке.
– Вава! Сам виноват! Почему твоя дама вечером в бижу? Отчего ты не купил ей хоть замухрышистое колье? Обидно сидеть со стекляшкой на шее, когда вокруг дамы в украшениях с историей. Вот у Анны эгрет, который на аукционе продала графиня Орлова, ему много лет, он видел еще балы Наполеона.
Мать Генри поправила украшение, прикрепленное к волосам, торчащее из него большое перо затряслось.
– Ах, Кока! У тебя глаз – рентген!
– Не люблю штучки в локоны втыкать, – тут же пнула старую знакомую маменька, – они старческие, нафталиновые. Мне такие пока не по возрасту. Анетта, ты насколько старше меня?
– Никки, – рассмеялась мать Генри, – похоже, в России так и не сделали пока хороших таблеток от болезней! Хочешь, пришлю тебе замечательное лекарство, которое пьет моя стодвадцатипятилетняя свекровь? Она тоже, как и ты, память потеряла, но препарат поставил ее на ноги. Душа моя, я моложе тебя на пять десятков лет. Недавно справила тридцатилетие!
Я искоса глянул на Генри. «Малыш» сидел с самым спокойным видом. Моя маменька сжала губы в нитку.
– Анетта, заинька, ты уже работала уборщицей у композитора Свистунова, своего первого мужа, которого отбила у законной жены, а я училась в третьем классе, каталась в отцовском имении на пони…
– Солнышко! Откуда в советской семье взялся пони? – подал голос Алексей Юрьевич, старинный приятель всего этого букета прекрасных дам со змеиным менталитетом.
– Леша! Я вспоминаю детство, которое прошло в родительском доме, – снисходительно пояснила Николетта. – Ах! Милое время! Крепостные девки летом под окнами поют! Папенька в карете!
Глаза Моти округлились.
– Сколько вам лет, госпожа Адилье?
Я незаметно ущипнул любимую женщину Генри за бок. Но поздно. Вопрос уже прогремел.
– Деточка, – снисходительно заметила Николетта, – увы и ах! Время не останавливает бег! Мне вот-вот исполнится тридцать!
Матрена вытаращила глаза.
– Но крепостное право отменили в тысяча восемьсот шестьдесят первом году. И Ване, ему… э… не тридцать, а больше. Так вы приемная мама Ивана Павловича?
Генри издал сдавленный смешок, я опять безжалостно ущипнул девицу, но та снова не обратила внимания на мои старания.
– Отвратительно запоминаю цифры, но про крепостное право отлично помню, потому что…
