— Алан, скажи честно, ты разлюбил меня?
— Машенька, солнышко! — воскликнул он, обнял меня, усадил на колени. — Как ты могла подумать?
— Но я же чувствую: ты смотришь на меня, а думаешь о чем-то другом!
— Дело тут не в тебе, — ответил он с горечью.
— А в чем? Скажи, что тебя гложет?
Он помолчал немного, а потом воскликнул:
— Я чахну в этой дурацкой конторе! Вместе с десятком других архитекторов я делаю какую-то дрянь!
— Не говори так! — расстроилась я. — Ты победил в конкурсе. О тебе даже статью написали!
— Ну и что? Никто мой проект не воплотит, а про статью скоро забудут. Маша, я не могу жить в этом кошмаре! Мне по ночам снятся бездарные типовые коробки. Какой-то жуткий, фантастический лес из этих коробок… Мы загаживаем землю жутким жильем! И я ничего не могу сделать!
— Но должен быть выход, какой-то выход… — неуверенно возразила я.
— Выход один, — сказал он резко. — Все уезжают. В этой стране жить невозможно! Строить невозможно.
Я знала, что некоторые его друзья-художники уезжают за границу. Он говорил о них с явным сожалением и… скрытой завистью. И, вероятно, из-за этого все больше начинал тосковать.
— Ты бы хотел уехать? — испугалась я.
— Как, как я уеду? Я не еврей! Не диссидент!
— Ну, хочешь, переедем в какой-нибудь другой город? Маленький, провинциальный, где не строят ужасных типовых коробок, — предложила я.
— Это не выход, — возразил Алан, — там еще хуже. И потом — тебе еще учиться бог знает сколько!
Прошло еще какое-то время, и однажды Алан пришел совсем мрачный.
— Что случилось? — спросила я с тревогой.
— Жорка уезжает в Штаты! — с досадой сообщил Алан.
— Как уезжает?
— Да очень просто. Женился на еврейке, и они подали заявление на выезд в Израиль. А на самом деле — через Вену в Штаты. Так почти все делают. В общем, он со дня на день ждет разрешения на выезд. Так что в скором времени — печальные проводы.
Я почувствовала, что для Алана это — настоящий удар. Уезжал не просто один из знакомых, а однокурсник, близкий друг.
Случилось так, что проводы Жоры прошли без меня: утром я позвонила домой из института и узнала, что неожиданно заболела Танька. Мама очень боялась оставлять ее одну и умоляла меня приехать, потому что у нее в тот вечер был спектакль, где она играла без дублерши, а папу, как назло, отправили в командировку. Что мне оставалось делать? Конечно, после занятий я сразу поехала домой. Танька лежала в жару, бредила, градусник зашкаливало. Врач выписал лекарства, которые надо было давать по часам. В общем, я позвонила Жоре, все объяснила, попрощалась, пожелала счастливого пути и попросила передать Алану, что я буду ждать его у мамы. Ехать ночью одной в дом на пустыре мне не хотелось, да и сестренку оставлять в таком ужасном состоянии мне было страшно.
Только под утро, осторожно постучав в дверь, появился Алан — на удивление веселый и возбужденный. У Таньки к утру температура немного спала. Мы просидели у ее постели, дождались, пока мама проснется, и отправились к себе. По дороге Алан радостно сообщил мне, что, кажется, у нас появился выход: через какое-то время мы тоже сможем уехать. Не знаю, обрадовалась ли я, но, во всяком случае, очень удивилась — каким же это образом? Алан рассказал, что он у Жоры познакомился с одной американкой, которая очень сочувствует русским художникам и старается всячески им помочь.
— Она обещала помочь и нам отсюда выехать! — с радостью уверял меня Алан.
Я очень удивилась и стала расспрашивать, как же она нам поможет. Я прекрасно знала, как трудно выехать из страны и сколько усилий приложил и Жора со своей женой-еврейкой, чтобы добиться разрешения. Алан сказал, что разговор пока был предварительный, но в ближайшее время они снова встретятся, все обсудят и найдут какое-то решение. Я немного обиделась, что Алан собирается вести столь важные переговоры без меня. Он сказал, что обязательно и меня с той американкой познакомит и через какое-то время мы окажемся в свободной стране, вдали от всех запретов и всего маразма, который творится здесь. Надо только набраться терпения и не отказываться от помощи друзей. Для меня все это было туманно, я не понимала, чему Алан так радуется. В душе появилась какая-то смутная тревога, и я вдруг спросила:
— А какая она, эта американка?
Алан посмотрел на меня с недоумением.
— Обычная женщина. А почему ты спрашиваешь, Машенька?
— Просто так, интересно, — сказала я.
— Да ничего особенно интересного, — пробормотал Алан, — некрасивая, не очень молодая. — И он тут же перевел разговор на другую тему.
Мне показалось немного странным, что он не хочет ничего рассказывать о человеке, который вызвался помочь в таком трудном деле, но я не стала больше приставать к нему с расспросами.
