Я понял с первого взгляда, что она из тех женщин, на которых возраст действует парадоксальным образом, делая их фигуру худой и точеной. Словно угасание способности к деторождению проявляется в сдержанном и покаянном облике. Голос, напротив, почти не изменился, не приобрел с годами хрипотцу, а оставался удивительно звонким и молодым. Все это, особенно когда я на нее не смотрел, лишь усиливало сковывавшее меня смущение. Что казалось более невероятным? То, что на нескольких гектарах вокруг, в самом центре моего города, тесно лежали тысячи человеческих останков, над которыми возвышались памятники с высокопарными надписями, или то, что женщина, ставшая сексуальным наваждением всей моей жизни, первая, кто воплотил и оживил мои непристойные желания, была здесь, рядом со мной, превратившаяся в тощий и неприглядный мешок костей и скудной плоти? Рискуя показаться ностальгирующим извращенцем, признаюсь: нет ничего труднее, чем избавляться от венерического фетишизма, который подхватил в ранней юности. Всю оставшуюся жизнь будешь подавлять в себе его позывы, со временем начнешь искать его в каждой женщине, с которой ложишься в постель, станешь одержим, словно оборотень в полнолуние. Воспоминания о нашей ночи в Нью-Йорке и об эрекции, которая немного скрасила день маминых похорон, были настолько яркими, что порой, в минуты уединения, до сих пор причиняли боль.
Я должен был прийти в ужас от того, во что превратилась Франческа. Но этого не произошло. Куда менее брезгливый, чем несравненный Фредерик Моро, святой покровитель бестолковых мужчин, я бы без зазрения совести приник к ней даже сейчас, здесь, перед надгробием в честь архитектора Натана Артома, на котором гигантскими буквами было написано, что и на том свете он по-прежнему любит жизнь.
Многое в ней не изменилось – не только тик и голос, которые я по-прежнему обожал, но и граничащее с навязчивостью любопытство. Казалось, она знает обо мне больше, чем я о ней, хотя, если мыслить логически, брошенным и обиженным поклонником был я. Она спросила про дядю Джанни. О наших трениях, омрачивших последние годы жизни моего неверного благодетеля.
– Правда, что он не оставил тебе наследства?
– Видимо, ему очень хотелось разделить его между “Ликудом” и Клубом потаскух района Париоли.
– Так оставил или нет?
– С какой стати мне было ожидать, что он мне что-то оставит?
– Не говори ерунды. Он бы за тебя бросился в огонь.
Тем временем мы пришли на место. Вон он, бюст Саула Сачердоти. Вандалы его пощадили, и благодаря реставрации, на которую за год до смерти выделил деньги тот самый дядя Джанни, выглядел он очень даже неплохо. Мой взгляд сразу остановился на усищах и самодовольной улыбочке порядочного буржуа, у которого все получилось. Такие обычно многого ожидают от потомков. Среди окружающих памятников он выглядел самым бодрым.
Хотя поводов для смеха было немного, меня почему-то охватило невероятное веселье. Я подумал, что в детстве потратил кучу времени, пытаясь вообразить своих предков – словно антрополог, одержимый стремлением найти истоки цивилизации. Теперь, учитывая обстоятельства, это казалось мне иронией и даже насмешкой судьбы. Все, что я должен был знать о своем прошлом, в буквальном смысле лежало передо мной, и, сколько я ни пытался убедить себя в обратном, тут не было ничего выдающегося.
Не люблю кладбища. Теоретически они нужны, чтобы помнить о том, что лежащие на них люди когда-то жили, а теперь их больше нет. На меня же они производят обратное действие: я задумываюсь, во что превратились те, кто лежат в земле. Я с трудом отделался от этой мысли, даже когда увидел начертанное выпуклыми золотыми буквами мамино имя. Прошло почти сорок лет с тех пор, когда я в последний раз слышал ее голос. Сколько бы я ни пытался вспомнить ее черты, вспомнить звучание взвешенных и ироничных слов, окрашенных ее неповторимой интонацией, – несмотря на нечеловеческие усилия, я всегда понимал, что стою перед немыми останками, гниющими под могильной плитой.
– Вероятно, сейчас нам полагается погрузиться в молитву, – сказал я, чтобы разрядить обстановку.
– Сначала отведи меня к папе, потом строй из себя циника.
– Ты у нас соблюдающая.
– Не очень.
– А что с изучением мудрости раввинов?
– Продолжаю изучать, а ты как думаешь? И даже прекрасно ее применяю. Знаешь, что говорил раввин Менахем Мендл из Коцка?
– Я о таком даже не слышал.
– “Бог там, куда его впускают”. Так вот, в последнее время я никак не могу найти для него подходящий уголок.
Решив, что она намекает на трагедию, перевернувшую ее жизнь, я заговорил о другом. Но одно мне непременно нужно было ей сказать. Возможно, оттого что я долго носил это в себе, мне не удавалось нащупать нужные слова. Поэтому я выдал довольно загадочную фразу:
– В общем, – подмигнул я Франческе, – оказалось, затея была не очень.
И тут случилось то, чего я никак не ожидал. Франческа напряглась. Задергавшиеся от тика веки как будто хлопали сами собой. Она смотрела на меня с изумлением и так строго, что я с трудом выдерживал ее гневный взгляд.
– Наоборот, очень и даже очень.
