Очевидно, она заметила, что больше из Сачердоти никто не пришел. В свое время почти все члены семьи, подстрекаемые дядей Джанни, восприняли пересмотр отцовского приговора с возмущением. Для них он так и остался убийцей несчастной Габриеллы. Решительно отвергая предположение, что это мог быть несчастный случай или, что еще хуже, самоубийство, они осыпали проклятиями человеческое правосудие, которое вновь ошиблось. Честно говоря, я их не порицал. Поняв, как все устроено, я больше ничему не удивлялся. Свойственное каждому человеку навязчивое желание возложить на кого-то вину нашло воплощение в неоднозначной отцовской фигуре – гоя, ханаанея, того, кто своим неумением жить, громкими провалами, беспробудным пьянством превратил жизнь бедной Габриеллы в сплошное мучение. Впрочем, человеческое желание добиться возмещения убытков совершенно естественно. Настойчивость, с какой они кричали на всех углах об отцовской виновности, была столь же безрассудной и вероломной, как и упорство, с каким я отстаивал его невиновность. За подобным упрямством обычно не кроются моральные принципы, это своего рода мания, каприз, здоровый инстинкт выживания. С годами я приучил себя общаться с родственниками как можно меньше, и, хотя периодически уступал соблазну, как правило, мне удавалось их не осуждать.
Раз уж речь зашла об этом, позвольте мне посвятить еще несколько строк теме вины, которая значительно определяет поведение каждого из нас. Единственные трагедии, с которыми нельзя смириться, – те, в которых нет и не может быть ответственных. Ничто не облегчает боль утраты или гнев из-за нанесенной обиды, как обнаружение виновного: когда же его нет, боль и гнев невозможно выплеснуть, исчерпать. “Мы требуем правосудия!” – вопят родственники жертвы. Не ради отмщения, а чтобы придать смысл страданиям, которые иначе его лишены.
В общем, в тот день Франческа была среди нас. Поступив, как обычно, по-своему, она пришла поддержать меня и проститься с отцом, к которому, как не раз говорила, испытывала симпатию.
Я же, со своей стороны, успел все подробно узнать о трагедии, перевернувшей ее жизнь. Прошлым летом погиб ее младший сын Калеб, его зарезали на автобусной остановке. Он второй год служил по призыву. Леоне рассказывал, что он был не только красивым парнем, но и талантливо рисовал остроумные сатирические комиксы. Третий ребенок, мать в нем души не чаяла. В то время он жил на военной базе в пустыне Негев. Ему дали увольнительную, он собирался домой, к маме и папе.
Я долго не мог понять, что мне делать. В какой-то момент я даже решил сесть на первый самолет до Тель-Авива и принять участие в очередных похоронах. Но потом сказал себе: зачем туда ехать? В каком качестве? Как это воспримут? И тогда я сделал единственное, что умею: написал ей длинное, нежное, полное воспоминаний письмо. Раздобыл у Леоне адрес ее электронной почты, отправил. Если подумать, особенно учитывая причины, подтолкнувшие меня взяться за перо, я, вероятно, переборщил с отступлениями, слишком отвлекся от темы. Но какое это имело значение? Разумеется, Франческа по сложившейся традиции не ответила.
– Я бы с удовольствием сказала, что нарочно вернулась в Рим. Но это неправда. Я здесь проездом, чтобы помочь маме. Она в не очень хорошем состоянии. Если честно, это сущий ад. Прав был отец: чем больше у актрисы морщин, тем она тщеславнее.
Франческе была чужда предосудительная привычка, распространенная нынче среди возрастных дам ее круга, она не боролась со временем, предоставив ему действовать коварно и жестоко: медленно, тщательно, неумолимо. Кожа на висках, бывшая некогда гладким шелком, превратилась в мятую тряпочку. Из-под нелепой шерстяной шапки, которую она натянула, чтобы защититься от последних весенних заморозков, предательски выбивались прядки волос. Франческа, моя Франческа поседела. Я спросил себя, чем объясняется ее седина: безжалостным бегом времени? или тем, что ей пришлось пережить за последние годы?
– Ну что ты так на меня сморишь? Думаешь, сам выглядишь лучше?
Что ж, по крайней мере, она не утратила способности читать мои мысли и подшучивать надо мной.
Как только прозвучали насмешливые слова, веки Франчески дернулись из-за всегдашнего тика. Это длилось мгновение, но у меня пошли мурашки по коже. Я испытал физический шок, доказавший, что, слава богу, Франческа так и осталась Франческой, несмотря ни на что. Дыхание вечности, которое мы ищем на любимом лице и которое нам редко даруют, наполнило ее глаза таким живым и знакомым светом, что чувство, дремавшее где-то в отдельной и неприступной части меня, пробудилось. Вот она – девушка, которую я желал все это время, первая объяснившая мне, как мало нужно женщине – ночь любви, отказ от чувства и бегство, – чтобы изменить ход жизни. Да, это она. И неважно, что сегодня она решила предстать в обличье старухи.
Воспользовавшись необходимостью отдать распоряжения сотруднику похоронной конторы, я оторвал от нее глаза. Наверное, потому что оставшееся от прежней Франчески ранило еще сильнее, чем то, чего в ней больше не было.
