- На учете. Милиция то и дело с обходом. Грозятся под суд... Ну, да найдется место, если серьезный вы человек, гражданин. Вот имя бы узнать только.
Вторая скупо засмеялась. Понятно, одна сейчас останется.
- Едем тогда.
Георгий Петрович, не оглядываясь, пошел к лестнице. Покорно за ним Лимончик, словно бы нехотя. Когда сели в пролетку лихача, сказала:
- Ну и холодища же, гражданин. Правда?
- Зима, - кратко ответил Вощинин. Она пошмыгала носом, окутала колени полами пальто.
Извозчик запрокинулся с козел, пригляделся к ее лицу. Качалась перед глазами надоедно его захлестанная пургой бородища.
- Куда вас? Поди-ка, к церкви Пророка?
- К церкви, - подтвердила Лимончик. - Да побыстрее, чего копошишься да зеваешь.
Извозчик крякнул досадливо, но промолчал, погнал возок залихватски.
Возле церкви, вылезая из санок, Лимончик едва не упала. А потом побежала вперед, да быстро, - спешила к теплу, назябшись на Волге, потом в возке возле молчаливого гражданина.
Они прошли через двор, засыпанный снегом, загроможденный поленницами дров, и оказались у маленького домика в глубине проулка. Прилепился домик к большому каменному домине и был похож на скворечню, только и есть что упавшую с крыши того домины. Лимончик, прежде чем постучать, потопала ногами, сбивая снег с полусапожек. И Вощинин потопал, разглядев хмуро домишко и маленькое окошечко, колодец, а за ним покосившийся скелет сараюшки.
- Ну и привела, в берлогу.
Лимончик не ответила, торопливо постучала в дверь. Вскоре загремел засов, и бледный свет керосиновой лампы осветил горбатого старика в шапке, холщовой гимнастерке, спущенной на галифе, в валенках.
- А-а, - сказал тоненько старик. - Лимончик сегодня с гостем. А я думал, не обход ли... Ну, задвигай засов.
Он повернулся и исчез в глубине коридора. Лимончик вошла в дом, и Вощинин тоже вошел, едва не зажав нос от острого запаха квашеной капусты, отхожего места, табачного дыма.
- Идем, - шепнула, шаркнув засовом.
Только сейчас уловил Георгий Петрович за дверью негромкие голоса и струхнул. Мало ли... А Лимончик взяла его за руку, как догадавшись, что гость собирается сбежать. Открыла дверь, и теперь они оказались в маленькой передней, заполненной тушей русской печи, освещенной лампой. У стены - койка, сбоку стол, окошко, завешенное для тепла, видимо, брезентовым пологом. За столом - двое. Один, высокий и светловолосый, с бледным лицом, сидел, закинув ногу на ногу, курил папиросу; второй, небольшого роста, с рябым лицом, курчавый, с бегающими юрко глазами, жевал с хрустом капусту из миски. Оглядев гостей, он наклонился, вытянул из-под стола бутылку с самогоном:
- Думали, не менты ли? - выругался он глухим голосом. Поднял с пола топор с короткой рукояткой, стал быстро сечь толстый шматок пожелтевшего сала. Куски отваливались на стол с тупым стуком.
- Так вот по шеям бы, - пробурчал курчавый и зыркнул почему-то на Георгия Петровича. Светловолосый засмеялся, потыкал папиросу в осколок-блюдце, спросил весело:
- Когда в Питер, Лимончик?
- Не знаю. А ты когда, Хрусталь?
Парень скользнул глазами по Вощинину - неприятные глаза, холодные и щупающие. Мол, что за тип с тобой, Лимончик?
- До весны...
Вощинин вспомнил: кличку Хрусталь не раз слышал там, в "Бахусе". Ни разу не видел его Георгий Петрович, и вот довелось. Он прошел мимо, в соседнюю комнату. Она была узка, так что одна кровать и занимала ее. Между кроватью и стеной проход - человек не разойдется с человеком. Табурет, круглый столик с тонкими ножками. Даже зеркало в углу, на месте иконы.
Войдя следом, горбун поставил лампу на стол, спросил:
- Вина, что ли, Лимончик? Так у меня только свое...
- Давай своего, - равнодушно ответила она. Сняла пальто, платок, присев на кровать, стала расчесывать густые волосы. Вытянутые красиво лаковые глаза ее жмурились, точно она только что вернулась с фабрики, усталая, измученная, и готовилась к одному - лечь и уснуть тут же. Серьги качались в ушах, заставляли Георгия Петровича неотрывно смотреть на них.
- А ты раздевайся тоже, - сказала она. Георгий Петрович послушно снял пальто, кинул его на спинку кровати, подсел рядом.
- Родители-то есть у тебя? - спросил, не зная, о чем и заговорить с нею.
- Есть, - ответила она, - калеки-нищие. При церковной сторожке в Питере живут, на Охте.
- Вот как, - только и вымолвил он, продолжая смотреть на эти серьги.
А она вздохнула, заколола гребенку в волосы, заговорила нараспев и раздраженно:
- И что он там? Так жрать хочется.
Тотчас же вошел горбун, поставил на стол бутылку с темной, похожей на деготь жидкостью, миску капусты (от нее снова замутило Вощинина), белый хлеб - полкаравая, куски той, нарубленной топором свинины, соль.
- Вот вам и еда. Не взыщите. Не ресторан... На время или на ночь, Лимончик? - спросил он, разглядывая при этом Георгия Петровича. Та тоже посмотрела на Вощинина, и чувствовалась мольба в этих вытянутых глазах.
