И в это утро шел снег - ложился в сад, что виден был из окна дома, где жил торговый агент Миловидов, на дорогу, по которой неслись, раскатываясь на буграх, розвальни, черневшие фигурами мужиков в тулупах. Сумерки постепенно таяли, и все четче выделялось небо, покрытое серой пеленой облаков, далекие леса и далекие дороги, словно затканные стежками ниток - санными обозами, уходящими из этого села в извоз с углем, с торговлей на городской базар. Бледнел свет лампы на столе по мере нарастания дневного света. А они все сидели в этой маленькой комнатке, которую Миловидов второй год уже снимал у сельской акушерки. Костя сбоку в деревянном кресле с высокой спинкой, Кулагин на низкой скамье, вытянув ноги. А сам Миловидов возле самовара за столом, облитый этим дрожащим светом керосиновой лампы. В нижней рубахе, расстегнутой, так что вольготно раскинулась мясистая волосатая грудь, в галифе, босой. Он прихлебывал из кружки чай, пьяно икал. Оставив кружку, принимался крутить завитые в баранки черные усы. И все посматривал в окно на этот снег, порхающий возле стекла молью, на дорогу, осыпанную сенной трухой, конскими вешками, на дома по той стороне улицы, окна которых были или темны или освещались пламенем затопленных русских печей.
- Вся жизнь - сплошной допрос, - проговорил он, снова хлебнув из кружки, - помню, божежки ты мой, как папа с мамой меня допрашивали, когда я учился в гимназии. В мировую войну служил в Девятой армии интендантом так сплошные ревизоры. Угрозы под военный суд... Да, божежки ты мой, говорил я, хоть завтра...
Миловидов сложил руки молитвенно и вскинул голову. Крепкая шея налилась краской.
- После революции сошелся под Гомелем с анархистами. Тоже - кто я да что у меня в голове. Маузерами тыкали в живот, как не прострелили только, дивлюсь. Потом ушел к красным в отряд. Хотел воевать с ними за власть Советов и за светлую жизнь... Допросили и не приняли. Хорошо еще, пули во лбу не оставили... Едва отговорился...
- И хорошо, что не приняли, - проговорил насмешливо Костя. - Вот уж был бы красноармеец... А после войны чем занимались?
- Завел в Орле возле казарм экстрактное кустарное производство. Потом табачную лавку открыл, но прогорел, потому что не шла частная торговля... Позвольте, платок достану...
Он потянулся к пиджаку, висевшему на спинке стула. Достал платок, высморкался гулко и вытер слезящиеся глаза. Растопыренными пальцами пригладил редкие темные волосы, мокрые от пота. Опять сунул платок в карман.
В этом же кармане был найден при обыске еще один ордер, на двадцать кип миткаля.
- Так кому все же заготовили ордер на миткаль? - снова спросил Костя. - Ну ладно, те два ордера забыли. Вышибло из памяти...
Миловидов потер лоб, как вспоминал, пожевал губами с какой-то укоризной. Будто поговорил с кем-то невидимым здесь. Конечно, он все забыл. Вчера он опять сидел в сельской чайной, там заводили граммофон и гремел в трубу оркестр "Марш Копорского полка", а он, этот дядька с плечами гиревика, наверное, трогательно хлипал.
- Столько всяких бумаг, - вздохнув, развел Миловидов руки с виноватой улыбкой. - Одному выпиши бязь, другому дрова, третьему вожжанок для лошадей... Все бумаги, бумаги...
- Но вот еще было дело с цементом?
Миловидов покачнулся, вскинул голову к перегородке. За ней слышались шаги, там ходила хозяйка дома. Вот-вот и заглянет снова к ним. Сначала была как понятая при обыске, теперь заглянет, может, потому, что слишком долго сидят в доме агенты из губрозыска. Сидят, сунув руки в карманы, следя за каждым движением этого вздыхающего без конца человека. Нет, не схватит со стола нож Миловидов, не кинется с керосиновой лампой на гостей, не выбьет окна, чтобы выскочить в сад. Но в комоде при обыске нашли револьвер, недавно смазанный. Полный барабан патронов.
- Насчет цемента позвольте мне внести ясность, - повернулся Миловидов на стуле. - Безвинный человек я, доверившийся людям. Только и всего. Был допрос. А после допроса не велели больше так самовольно выписывать материалы.
- С тех пор вы стали честным? - задал вопрос Костя.
Торговый агент пожал плечами в растерянности, но не ответил. Кто он такой? Ну, пил он самогон стаканами, плясал в сельских трактирах, обожал духовой оркестр, выписывал фиктивные ордера... Но кем-то он был в годы революции, где-то скитался?
- Про вас говорили, что веселый вы человек, Миловидов, - сказал Костя, - а с нами неразговорчивый и беспамятный совсем.
Миловидов снова уставился в окно, как будто хотел увидеть на дороге кого-то. Гуще и живее, в какой-то веселой суматохе, повалил снег. Кулагин посмотрел на Костю. Тот встал, расправляя затекшие от сиденья плечи.
- Припоминать придется тогда в другом месте.
- Что ж... Позвольте надеть пиджак.
Миловидов торопливо, поглядывая все так же при этом в окно, надел пиджак, сунул ноги в валенки, накинул короткий овчинный желтый полушубок.
- Я выехал в город, - крикнул он в стену хозяйке квартиры. - Надеюсь, завтра с утренним вернуться.
Из-за стены не ответили почему-то. И Миловидов, пожав плечами, обернулся к агентам:
- Надо бы товарищество известить.
