И непонятно было, смеялся он или сочувствовал. Викентий Александрович без злобы посмотрел на широченную спину под нагольным полушубком, на чернеющую на седом затылке повязку.
"Кассир"... Это верно. В возке вот он, Трубышев, - кассир, на фабрике - тоже. Бухгалтерша окликает его, как мальчишку в трактире на побегушках. Директор, кажется, не замечает: как же, Трубышев - из "бывших"...
Истопник, мужик из красногвардейцев, прослышав о родословной Трубышева, смотрит зверем. Того и гляди, обрушит прокопченную кочергу на голову. И когда он возится за спиной, Викентий Александрович всегда в ожидании нависшей опасности. Но это все там, на фабрике. Вот дома, в плетеном из бамбука кресле, он другой. Здесь он во многих лицах - и коммерсант, и ростовщик, и торговец.
- Вот здесь, пожалуй, - проговорил, похлопав Сорочкина по плечу. - К самому подъезду и не надо. Пройдусь.
Он вылез на заснеженный тротуар, сунул руку в карман за мелочью.
- Да-а, - задумчиво проговорил извозчик, пересчитав деньги, - сразу видно, кто у тебя ехал: комиссаришка ли в кожаных галифе или знатный человек.
Викентий Александрович помахал рукой, не спеша, заложив за спину руки, пошел тротуаром к дому Синягина, окна которого были полны мечущимися тенями. Настроение у него было мрачное.
В передней встретил сам Авдей Андреевич, сияющий, шаркающий быстро ногами. Прямо именинник. Помогая снять пальто Викентию Александровичу, шепнул на ухо:
- Слава богу. Был какой-то старик-горбун. Велел приезжать за мукой. И адресок дал. Завтра же утром отправлю своего возчика.
- Ну и ладно, - ответил сухо и зачем то потрогал локоть булочника. Про себя же подумал: "Мука припрятана надежно. Все обошлось благополучно".
С хорошим настроением теперь входил он в комнаты дом булочника, где медленно и торжественно совершал молебен протоиерей Глаголев, родня Синягиных, приглашенный из уезда. Гостей было немного, и все они собрались в деловой комнате булочника.
Леденцов - владелец частной фабрики за рекой, высокий и худой, с утомленными глазами и костлявыми, длинными руками, похожий на Христа, распятого на Голгофе.
В новом костюме черного цвета Мухо, сидевший на широком подоконнике и время от времени выглядывавший в окно.
Возле дверей о чем-то шушукались двое: лавочник Охотников, тяжелый, черноволосый мужчина в серой толстовке, в валенках, и владелец дровяного склада Ахов, низкого роста, лысоватый, молодой еще человек. Откинув полы длинного пиджака, Ахов тыкался носом в заросший волосами висок Охотникова. Тот лишь молча и по-бычьи тряс головой, сочувствуя, как видно, своему собеседнику. Но вот Охотников отошел от него, прогремев стулом, сел рядом с Трубышевым. И тоже шепотом, с какой-то преданностью и почтением, глядя в глаза:
- Вы слыхали, Викентий Александрович, о том, как мой товар пустили с аукциона? Пришла милиция, забрала пять ящиков мыла, два куска шотландского сукна и все с молотка.
- За неуплату финансовому агенту налога.
Трубышев сказал это с усмешкой, и челюсть его отвисла, а руки, короткие и крепкие, в буграх вен, хлопнули разом по подлокотникам кресла.
- И поделом!
Голос его стал громким, так что еще один гость - лавочник с Мытного двора Дымковский, откровенно дремавший в другом кресле, возле денежного сундучка, вскочил, вытянув старчески-морщинистую шею.
- Вы не уважаете новую власть.
Тут Викентий Александрович помолчал немного, подвигал ногами в новых чесанках с желтой кожаной обтяжкой.
- Она вызвала вас на борьбу, как на арену цирка. Ковер, огни, публика, марш медных труб... Кто кого... А вы на первом же приеме на лопатки и ноги кверху, лежите, вроде жука...
- Вам хорошо, - прошипел тоскующе Охотников. - У вас нет торговли, и в пайщиках не состоите. Ни кола ни двора, и ночи спите спокойно. А нас этим налоговым прессом... Все соки вон.
Он застегнул пиджак, торопливо, как будто собирался бежать прочь из этой душной комнаты. А Трубышев, двинув голову в сторону, разглядывал лавочника с долей какого-то удивления.
- Или не знаете, что я состою пайщиком в лесозаготовительной фирме "Иофим и Дубовский". Но увы... Пять гонок нынче летом сели на Пушинском перекате. Часть бревен в затор, а часть их рассыпалась да была выловлена окрестными мужиками на дрова да на срубы... Судиться собирается фирма, и дело уже лежит в губсуде.
Все отмолчались почему-то, лишь Ахов, вынув из кармана платок, принялся тереть глаза, точно оплакивал эти гонки на Пушинском перекате. Остальные угрюмо ждали, когда Синягин распахнет дверь, позовет добреньким и сдобным голоском:
- Прошу садиться за столик.
У него все в уменьшительном виде: "столик", "дочечка", "пирожочек"...
- Вам надо было заплатить финагенту. Только и всего, - сухо уже произнес Трубышев и снова вытянул ноги, погладил их пальцами. - А вы жадничаете. Бережете копейку, а летят сотни. Что Советской власти не бороться с такими скопидомами. Да и не интересно даже ей бороться. Не стоило и вызывать вас на ковер. А вызвала... Благородно и элегантно, я сказал бы, со стороны большевиков.
