Она потопталась немного, собрав посуду со стола, прилегла на койку. Щелкнула выключателем, и сразу же в комнату сквозь занавеску хлынул на паркетный пол густой сноп лунного света. Заплясал, заиграл едва заметно. Засияла печь белыми изразцами, вспыхнули снежинками искры на медных чашечках душника. Он лежал, прислушиваясь к затихающей сутолоке праздника в этом большом коммунальном доме. Вверху двигали стульями, наверное, после гостей. За стеной все бренчала балалайка. Во дворе кто-то ходил, и слышался голос, распевающий песню, слова были непонятны. И представлялось ему, что Поля там, за окном. А он рядом с ней, молчаливый. Почему всю дорогу молчал он? Взять ее под руку, заглянуть в лицо. Ладонями провести по щекам, румяным от мороза. А все казалось, что ведет он воровку на предмет составления протокола.
Он лежал, закинув руки за голову, прислушивался теперь к тихому покашливанию матери. Не спит. И не будет, конечно, спать. Потому что будить надо сына. А он не спит. Он лежит с открытыми глазами и снова, и снова вспоминает всю свою жизнь. И как пришел в город с котомочкой, и как привел его в уголовный розыск старый сыщик Семен Карпович, и как стал он там комсомольцем, а потом большевиком, членом ленинской партии. На том партийном собрании, большом собрании и печальном, - на собрании ленинского призыва - один из бывших фронтовиков, милиционер конного резерва, задал вопрос вступающему в партию Косте:
- Почему на гражданской войне не был?
За него ответил, встав из-за стола президиума, Иван Дмитриевич:
- Пахомову в девятнадцатом году была повестка на фронт. Наша партийная ячейка постановила оставить его в розыске, как крайне необходимого. И он доказал это. Он принимал участие в раскрытии банды Артемьева, он застрелил рецидивиста Мама-Волки, он раскрыл хищения в воинских ларьках, принимал участие в ликвидации банды Осы в уезде...
- Понятно, - остановил тот же милиционер из конного резерва. И первым поднял руку. И другие, многие из которых воевали в Сибири, на Урале, которые шли на приступ Перекопа. Они подняли руки и дружески кивали Косте, когда он на подгибающихся ногах, не чуя их, шел на свое место в последнем ряду большого зала милицейского клуба.
- Я думаю, что Пахомов всегда будет оправдывать это высокое звание, сказал напоследок председатель партячейки при губмилиции.
Надо оправдывать. И прежде всего раскрытием... Прежде всего раскрытием...
- Ай не спишь? - тихо спросила мать из темноты.
Он не отозвался, улыбнулся, закрыл глаза и вроде бы тут же открыл их. Все так же лежало на полу лунное пятно, но снежинки на медных чашках душника погасли, и, поняв, что время сместилось, он скинул ноги на пол и потянулся за косовороткой...
Слышалось иногда Косте - кто-то ходит во дворе: то останавливался, разглядывая со всех сторон дом, где они сидели, то с мерным скрипом переступал опять ногами. Но это был лишь ветер, налетающий сюда с берега реки, ветер, то гаснущий, то снова разгорающийся, как пламя на сухом хворосте.
Не любил Костя эти засады. Сколько, бывало, попусту терялось времени.
Щелчок сухого дерева разбудил кота, дремлющего на печи. Кот мягко и бесшумно прыгнул на ноги Грахову. Тот сидел, откинувшись головой к стенке печи, чтоб не заснуть, тыкал в десну спичкой. Кот шмякнулся ему на колени, заставил дернуться судорожно, выхватить наган из кармана.
- Фу, черт, надо же так напугать...
Костя засмеялся. Не хватало только стрельбы... То-то бы вышла засада.
- Хорошо еще, не домовой прыгнул, - сказал он. Грахов, засовывая наган в шинель, улыбнулся виновато. Вздохнул даже с облегчением:
- Перед самым лицом. Когтями бы за нос...
Косте вдруг вспомнилась маленькая собачонка со взъерошенной шерстью. Осенью двадцатого года было это дело. Вот она крутится возле подвала, в котором держали засаду агенты, возле окошечка, узкого, запыленного, пытаясь просунуться в него, чуя там людей.
- Помнишь, как мы брали Лаптя?.. Струнин собаку хотел пристрелить, чтобы не выдавала...
- Как же, - улыбнулся Иван. - Наганом взялся ей грозить, как будто она понимает что...
Он покачал головой, тише уже сказал:
- Недавно встретил Струнина. Рубец от пули только на скуле был, а теперь на шею перешел. Вроде длиннее стал даже...
- Мечтал он всегда о земле, - вспомнил сейчас Костя. - Бывало, закурит - и о плуге, о лошади. Теперь вот на земле. Доволен...
- Я бы тоже взялся мастерить, - проговорил Иван. - Токарное дело знаю. Два года работал в ремонтных мастерских. Встань к станку, наверное, получилось бы. Как ты думаешь, Костя?
Костя улыбнулся. Но промолчал. Он только подумал, что все они, агенты, о чем-то да мечтают. Вот Саша Карасев - тот об учительстве. Двоих мальчишек во дворе обучает грамоте.
Вот Каменский. Этот монтер. И какая неполадка в губрозыске - ищут Каменского. И с каким он удовольствием начинает ковыряться в проводках, крутить лампочки. Николин - тот строгать что-нибудь. Плотник бы вышел знатный. Нил Кулагин, может быть, в циркачи пошел бы подымать тяжести. Вася Зубков - тот на рабфак, как говорил в Новый год начальник губрозыска...
