…Когда он позвонил в субботу утром, трубку взял муж Нелли. Гела знал, что отвечать не надо. Муж поднимал трубку и в воскресенье в течение всего дня. В понедельник ее уже не снимал никто.
Вечером в понедельник Гела случайно развернул вечернюю газету. И так же случайно в глаза ему бросилась знакомая фамилия — ведь он никогда не читал траурных объявлений.
Когда все разошлись с кладбища, из бледной темноты весеннего вечера, словно из тела кипариса, возникла тень, к свежей могиле с несколькими брошенными сверху красными гвоздиками на ней шагнул мужчина…
Положив на холмик несколько вишневых веток, он постоял молча и, когда совсем рядом тревожно прошуршала крыльями сова, повернулся и медленно пошел по дорожке к выходу.
…Не мне тебя учить, дорогой читатель, — людское общение полно тайн…
Пропустив Того Цуладзе, швейцар больницы однорукий Шалико оттеснил толпу посетителей за дверь, задвинул засов и, шаркая войлочными тапочками, пустился вдогонку за великаном. Тот стремительно шел по коридору. У лестницы остановился и, не глядя на Шалико, спросил:
— Как он?
— Еще спрашиваешь?! Изуродован до неузнаваемости, как колодезное ведро! Слыханное ли дело, так избить человека?
Цуладзе провел кулаком по лбу и бросил уничтожающий взгляд на швейцара.
— Твоего карканья не хватало. Что врачи говорят?
— Смертельной опасности нет, но всякой жестокости есть предел, — стоял на своем Шалико.
— Ты когда-нибудь видел избитого мной человека? — Того положил свою лапу на плечо швейцара и, видимо, так сдавил его, что худенький Шалико отскочил в сторону, опасливо передернув плечами.
— Не видел, потому и говорю. Пьяным ты не был, да и он вроде тоже. Впрочем, разве разберешь, он, как пасхальное яйцо, был весь красный от крови.
— И часа не прошло, как мы сели за стол, тамада только второй тост говорил. Откуда же мне пьяным быть? На каком он этаже?
— На втором. Да, но…
— Кто с ним?
— Баха, старший брат.
— Среднего как зовут?
— Как, у него еще и средний есть?
— Да, белобрысый такой. Кажется, его зовут Чуту.
— Не ходи, Того, заклинаю тебя твоей девушкой, не ходи. — Швейцар вцепился ему в рукав.
— Почему это? — Цуладзе пригладил свой блестящий черный чуб и, положив руку на пояс, улыбнулся.
— Ты не знаешь, Баха совсем помешался! А ну отделай так кто-нибудь твоего братца, что бы ты запел? Не ходи, не надо. Пусть малость придут в себя. Только что перевязку сделали. Кровотечение из носу с трудом остановили.
— Нет, именно сейчас я должен поговорить с Баха. — Того Цуладзе был непреклонен в своем решении.
— Зачем спешить? В милицию они не побегут, ты это знаешь.
— При чем тут милиция? Разве я похож на человека, который чего-то боится? — Цуладзе стал подниматься по лестнице.
— Это я боюсь. Вам на все начихать. А случись что, с меня спросят. — Последние слова Шалико произнес плачущим голосом, знал, что упрямого Того не переубедить.
— Недаром говорится, кто кашу заварил, тот и расхлебывай! — уже с лестницы бросил Цуладзе.
Шалико замер и непонимающе уставился на него.
— Мне нечего расхлебывать. Расскажу Баха все как было. Поймет меня — хорошо, а нет так нет, я готов на все, — вполголоса, останавливаясь на каждой ступеньке, говорил Того, при этом он каждый раз поворачивался и смотрел вниз на оторопевшего швейцара.
Дверь восемнадцатой палаты оказалась приоткрытой. Того заглянул в нее. Взгляд уперся в могучую спину Баха Салакая, склонившегося над кроватью. Того набрал в легкие воздуха, открыл дверь и тут же поспешно закрыл ее за собой, как если бы убегал от погони. Какое-то время он стоял, прижавшись к стене. У окна лежал парень с перебинтованной головой. Виднелись только рот и полузакрытые глаза.
Баха сидел у постели брата и обмахивался его газетой.
— Баха!
Тот оглянулся. Увидев Того, зло отшвырнул газету, просверлил его недобрым взглядом и, махнув рукой, отвернулся.
— Чего тебе?
— Это моих рук дело, Баха. — Цуладзе тяжело дышал, то и дело вытирая потные ладони о брюки.
— Знаю. Сейчас у меня нет времени говорить с тобой. Уходи.
— Ты должен выслушать меня, Баха.
— Я сказал, уходи! Ты хотел вышибить из него дух? Если сегодня ночью с ним ничего не случится, я покажу тебе, как давать волю рукам, а нет, готовь веревку.
— Баха!
Больной приоткрыл глаза, увидев стоящего у дверей Того, странно скривил губы и сплюнул кровь.
— Убирайся, говорю! Не доводи до того, чтобы я прикончил тебя в больнице. Завтра я займусь тобой.
— Делай со мной что хочешь, но прежде выслушай.
— Ты, можно сказать, жизни его лишил, а я тебя слушать должен? — Руки у Баха мелко дрожали.
— Врач сказал, все обойдется.
— Ты его чуть не убил. Уходи, Того, я тебе этого не спущу, так и знай…
— Баха! — Цуладзе сделал несколько шагов вперед и остановился посреди комнаты.
— Я уже тридцать лет Баха!
— Я же никогда никого и пальцем не тронул, ты когда-нибудь слышал, чтобы я дрался?
— Такой вот тихоня, как ты, и может убить человека, уходи, говорю.
— Да никакой я не убийца, и ты это хорошо знаешь. Вкалываю целыми днями, никого из себя не корчу.
