Легко обаять русскую женщину, думала я уже в такси. Наши мужчины давно перестали говорить приятные и ни к чему не обязывающие фразы.
Подземный туннель промелькнул, словно в феерическом клипе.
– У вас в Москве много негров? – выяснив, что я русская, спросил он.
Темнокожий водитель такси навострил уши.
– Встречаются, но не часто. Студенты в основном. А твоего возраста, только если шоумены.
За всю мою жизнь я видела в Москве немного взрослых темнокожих. Может быть, двух или трех. Они всегда улыбались мне, поэтому и запомнились.
Мой гид открыл дверцу такси и подал мне руку так, словно я была хрустальной святыней. Я подумала, что он все-таки рассчитывает получить чаевые.
– Кем ты работаешь?
– Поваром.
Неужели он один из этих ребят, которые пережаривают до черноты кур на гриле?
Или этот парень способен на большее? Когда он подавал руку, я ощутила, как груба кожа на его розовых ладонях.
– А я думала, ты Дон Жуан, – улыбнулась я.
– Дон… кто?
– Продавец любви.
Он рассмеялся:
– Нет. Я же сказал: я с тобой не для денег. Ты красивая женщина. Мы с тобой просто проводим время, – сказал он к моему удовольствию и зачем-то добавил: – Кубинцы не могут продавать любовь. Это незаконно.
– Но здесь на каждом углу продают любовь!
– Мы с тобой просто общаемся, говорим о культуре наших стран. Ок? Так и скажи, если спросят. Ты белая, тебе поверят. – Он приложил свою руку к моей, как делают, чтобы сравнить загар: – Ты белая, я черный. Это проблема для тебя?
Моя рука светилась в темноте, отражая свет луны; его, наоборот, сливалась с ночью. Мой знакомый был черен, как самый черный шоколад.
Я стала уверять его, что цвет кожи – для меня вовсе не проблема.
Он пустился в рассказ о том, как трудно черному парню найти приличную работу, типа разделки куриных тушек и жарки лобстеров на гриле. Даже в этих нехитрых позициях предпочтение отдают белым.
«Белые не превращают лобстеров в печеную резину», – подумала я.
Все это стало мне надоедать.
Я сказала, что он очень милый, но я предпочитаю гулять одна, и вернула ему паспорт.
Он посмотрел на меня взглядом грустной собаки, я вздохнула и осталось с ним.
