Крупный мужчина лет пятидесяти с небольшим взял меня за руку и вывел из дома. Это был Балу, сантеро-палеро, практикующий в основном пало, очень уважаемый в Тампе человек, имеющий сотню духовных детей. Я никогда до этого не встречался с Балу, но я понял, кто стоит передо мной, и он тоже узнал меня. Он снял черные очки и посмотрел мне прямо в глаза. Он не произнес ни слова, но я понял, о чем он думает. Не зная, что делать, я сказал: «Йемайя и правда приветствовала его. Разве это не знак того, что...» Балу перебил меня: «Один мошенник признал другого мошенника». Я не смог удержаться от смеха.
Джимми высоко ценит мое мнение. Он считает, что я смогу помочь ему добиться признания среди кубинцев — признания, которого он так жаждет. В тот вечер мне стало жалко его, ведь он всегда был так приветлив со мной. Я подумал о том, чтобы посоветовать ему обратиться к Оми Дине из Тампы. К этому американскому сантеро кубинцы обращались редко, но тем не менее признавали законность его практики. Я также пытался дать Джимми понять, что для того, чтобы быть сантеро, ему не нужно обязательно пользоваться расположением какой-то определенной национальной группы, ведь Сантерия уже становится международной религией.
Когда почти все гости разошлись, Джимми спросил мое мнение о празднике. Он хотел знать, впечатлил ли меня, жреца Обаталы, визит великого божества, которым тот удостоил нас через Региса. Час был уже поздний, и я был очень утомлен. Может быть, поэтому у меня в мыслях возник образ Аманды. Когда в нее вселялся Обатала, она замирала на месте, черты ее лица преображались, а голос как будто принадлежал существу из другого мира. И тут же я вспомнил Региса, который, закрыв глаза, пытался говорить в африканской манере, но на самом деле просто нес ахинею. В сравнении с Амандой он выглядел довольно жалко. Я тактично ответил Джимми, что, возможно, Регис почувствовал присутствие Обаталы очень близко от себя и принял это за одержимость. Я сказал, что не считаю настоящей одержимостью оришей увиденное той ночью. Джимми попытался возразить: «Но Йемайя той сантеры приветствовала Обаталу Региса!» «А с чего ты взял, что она была действительно одержима? — отозвался я. — Разве ты не знаешь, что в Тампе ее считают мошенницей?»
Спустя неделю после бембе Джимми я получил от него письмо. В этом письме он сообщал мне, что очень обижен на меня из-за того, что я не признал одержимости оришей, произошедшей с его другом в тот вечер. Он также писал, что Балу, всеми уважаемый сантеро-палеро, собирался публично благословить Региса и объявить о подлинности его одержимости. Балу собирался сделать это на бембе, который он планировал устроить у себя дома в честь Обаталы Региса, и запросил за это всего лишь 7000 долларов.
Я не имел ни малейшего представления о том, что Регис и Джимми получат за свои 7000 долларов, да я и не хотел это выяснять. Я решил не ходить на бембе к Балу. Вместо этого мне захотелось остаться дома, закрыть глаза и вспоминать Аманду, Мантилью и далекую волшебную ночь в краю вечного лета и освежающих дождей, в краю, который существует теперь только в моих снах, краю ориш, красоты и благородства.
В Соединенных Штатах сантерия переходит свои традиционные этнические границы. Ее признают многочисленные афро-американцы, а также выходцы из Вест-Индии нелатиноамериканского происхождения и белые жители США. Принятие этой религии некубинцами приводит к ее переходу из примитивного состояния, в котором она находилась, на всемирный уровень. Этнический состав верующих меняется. Если раньше это были исключительно кубинцы и пуэрториканцы, то теперь он становится многонациональным. Сложно предвидеть, что такая перемена предвещает сантерии в Соединенных Штатах. Но очевидно, что она имеет огромное значение и поэтому заслуживает тщательного рассмотрения.
Первоначально к сантерии, или религии лукуми, как ее называли на Кубе, был доступ только у йоруба африканского происхождения. Позже ее стали исповедовать африканцы, не принадлежащие к народу йоруба, а также афро-кубинцы и, наконец, белые. Я слышал рассказы о сантеро, эмигрироваших в Пуэрто-Рико в первой половине XIX века. Мигене Гонсалес-Уипплер, пуэрториканка, открыто провозглашающая сантерию и написавшая по ней несколько работ, утверждает, что, когда ей было пять лет, ее впервые познакомил с этой религией чернокожий слуга-пуэрториканец, которого посвятил в сантерию один иммигрант с Кубы.