— Командир, неужели я прибыл сюда для того, чтобы узнать, как от меня пахнет? — Механик устал, он не спал последние двое суток. Два главных дизеля вышли из строя из-за трещин в коробках агрегатов, приводящих в работу вспомогательные насосы — топливный и охлаждающей воды; на третьем дизеле сейчас заряжали батареи, но всего на 30 процентах мощности. На дизеле № 3 был какой-то дефект, выявить его не удалось, и Паршин расстраивался все сильнее, стараясь разобраться с дизелем, не глуша его полностью.
— Как сейчас с батареями?
— Все еще менее 30 процентов от полного заряда, командир. Виноват, что так медленно, но я не могу выжать большего из третьего дизеля, а два других, как вы знаете, неработоспособны. Электролит настолько горячий, что требуется вдвое больше времени по сравнению с обычной зарядкой.
— Понимаю. — На самом деле Шумков не совсем понимал, но был внимателен и благожелателен с механиком. — Мы продолжим зарядку; этот самолет все еще не знает, что мы здесь, поэтому попробуем продолжить, но если нам придется срочно погружаться, будь готов немедленно прекратить зарядку.
— Если нам придется погружаться в таком состоянии, то мы будем ограничены в скорости — меньше двух узлов, и через несколько часов нам опять придется всплывать. Запас мощности у нас сейчас минимальный, и вы знаете, что батареи не заряжены, а при последней проверке у электролита была опасная температура — 120 градусов. На самом деле ужасно.
— Понятно. Давай-ка вниз и постарайся изо всех сил. Может быть, через несколько часов это все закончится, — обеспокоенный психическим состоянием механика, Шумков попробовал его немного приободрить.
Лодка продолжала движение, медленно покачиваясь на зыби; скорость хода не превышала двух узлов, и единственный работоспособный дизель пыхтел, обеспечивая скудный заряд массивным 448 банкам двухвольтовых батарей общим весом 1430 фунтов (около 640 кг. —
Юго-восточный ветер набирал силу, посылая на них шквал за шквалом, но было по-прежнему тепло и влажно, даже на открытом мостике. Внизу, внутри лодки, был загрязненный воздух, и Шумков подумал о матросах, несущих вахту в отделении электромоторов. Почему бы не воспользоваться преимуществом, которое давала низкая облачность, и не вывести на мостик больше людей? Они всегда смогут его быстро очистить. Это сотворит чудеса с моральным духом и будет полезно для здоровья в целом. Для учета личного состава, находящегося на открытых навигационных мостиках, имелась тщательно продуманная система. Позади трапа, ведущего из ЦКП через основной люк наверх, висели металлические жетоны. Любой член экипажа, на вахте или вне ее, при подъеме по трапу и при пересечении среза внешней водонепроницаемой крышки обязан был иметь этот жетон при себе. При спуске вниз он вешал жетон обратно на крючок. Такой способ учета позволял постоянно знать количество людей наверху, так что вахтенный офицер в случае срочного погружения точно знал, сколько людей должно покинуть мостик перед тем, как закроют основной люк. Некоторым такая процедура казалась излишней, но в темное время суток зачастую многого не увидишь и не услышишь под грохот набегающих волн, бьющихся о корпус, и можно легко ошибиться. Бывали случаи, когда поднявшийся на палубу курнуть член экипажа, не взявший с собой жетон, оставался наверху во время срочного погружения — неприятная ситуация, и не только для человека наверху, вне прочного корпуса, но и для командира лодки, поставленного перед дилеммой — всплывать, чтобы найти и спасти человека, или, в смертельно опасной ситуации, оставить его на затопленной палубе или на поверхности моря на корм акулам.
Пока Шумков раздумывал над тем, стоит ли поднимать на мостик больше людей, чтобы они хлебнули свежего воздуха и напомнили своей пылающей коже освежающий вкус дождевой воды, самолет на горизонте неожиданно снизился и стал выполнять заход на лодку. Через несколько секунд на воде мелькнула вспышка света — самолет прошел над ними.
— Он засек нас! — Шумков вцепился в руку наблюдателя. — Дуй вниз, мы погружаемся! — Он наклонился к рупору. — Срочное погружение! Срочное погружение! Очистить мостик!
