Кубок Нерона полностью

Ночь была темная, безлунная. Звезды прятались за низкими тучами. С моря тянуло легкой изморосью. Запах водорослей пропитывал влажную, жаркую тьму. Где–то поодаль стреляли. Сухой треск пулемета перемежался одиночными ружейными выстрелами. За оперным театром глухо тявкали автоматы. Сполохи взрывов, точно бенгальские огни, озаряли ночное небо; в районе гавани полыхал пожар. Там, в узких улочках, громыхали по асфальту гусеницы танков.

Вереницы темных фигур двигались по городским улицам и переулкам. Пригнувшись, буквально по стеночке, перебегали от дома к дому, временами, когда солдаты открывали огонь, они прятались в подворотнях и за опрокинутыми машинами. Формы у них не было, шли кто в чем — в куртках и джинсах, в трикотажных майках, в спортивных тапках и башмаках, а то и босиком. Закаленная оборванная бедняцкая армия бесстрашно и отчаянно шла в наступление. О маскировке никто не думал. Победа или смерть. Третьего не дано. Маленькими группами, как ручейки и речки, стеклись они сюда из лесов и с гор, чтобы, соединившись, неодолимым бушующим потоком затопить город.

На просторной площади перед белым президентским дворцом слепящим пламенем горел танк. Пулеметные патроны, словно шутихи, рвались внутри черного обгорелого корпуса.

В темноте на плоской крыше дворца ждал вертолет. Лопасти винта медленно вращались ни дать ни взять гигантский вентилятор. Пилот с тревогой смотрел вперед, на дверь невысокой угловой надстройки. Президент должен появиться оттуда, и поскорее — иначе будет поздно. Если повстанцы выйдут на крышу, машину в воздух уже не поднять. Любой выстрел с такого близкого расстояния выведет из строя двигатель, а то и пилота наповал убьет. Он не обольщался иллюзиями насчет собственной участи.

В жаркой духоте рубашка липла к телу, от пота щипало глаза. Он отер лоб рукавом. «Скорее же, скорее, черт побери! — подумал он. — Скорее, или я сматываюсь!»

На заднем сиденье устроилась Мадам. Он почти физически воспринимал ее нервозность, чувствовал, как ее пальцы барабанят по спинке пилотского кресла. Сладкими волнами наплывал аромат ее духов, перемешивался с едким запахом бензина.

— Почему он не идет? — крикнула Мадам, стараясь перекрыть рев двигателя. — Неужели не понимает, что его убьют!

Внизу, в парке, стреляли вовсю. Оранжевым пламенем брызнула ручная граната. Кто–то закричал — протяжно, страдальчески, и тотчас же крик оборвался. В караульном помещении за пальмовой рощицей вспыхнул пожар. Удушливый дым полз по крыше.

Дверь впереди внезапно распахнули, и невысокий коренастый мужчина бегом устремился к вертолету. Он был в военном мундире и в одной руке сжимал плоский чемоданчик–«дипломат». На полпути он остановился, повернулся к двери.

— Estupido! — крикнула женщина в вертолете. — Скорее!

В освещенном дверном проеме выросла тень — черное пятно на фоне желтого света. Человек с «дипломатом» рванулся к вертолету. Из двери полыхнул огонь — одна вспышка, а следом быстро–быстро еще три, и он упал, лицом вниз. «Дипломат» при падении открылся, бумаги, как листья на осеннем ветру, взметнулись над крышей в вихре, поднятом вертолетным винтом. Громко стукнул по бетону револьвер, из лопнувшего прозрачного мешочка, сверкая, точно капли росы, высыпались бриллианты, раскатились по шершавой кровле.

— Летим! — взвизгнула женщина и кулаком ткнула пилота в спину. — Летим!

— А как же генерал? — крикнул он в оглушительный рев двигателя.

В этот миг пуля пробила плексигласовый колпак. Круглая дырка, окруженная лучиками–трещинами, — так дети рисуют солнце. Побелев как полотно, пилот выжал сцепление, и вертолет исчез в бегущих над городом тучах.

На бетонной крыше лежал умирающий. Старик в залитом кровью мундире. От порыва ветра седые волосы упали на лоб. Умоляющим жестом он простер руку к небу, шепча:

— Подождите. Не бросайте меня.

Щелкнул выстрел, на сей раз стреляли почти в упор, и он вытянулся без движения. Кровь из раны, смешиваясь с дождем, текла по крыше.

Так умер генерал Хуан Альберто Гонсалес–и–Лион, президент и диктатор. Вновь подтвердилась библейская истина: «Взявшие меч — мечем погибнут».

Началось все в «Уолдорф–Астории». В баре. Впрочем, нет. Пожалуй, вернее будет сказать, что эта история началась в Стокгольме, в Старом городе, хмурым, ветреным ноябрьским днем, когда тучи ползли так низко над домами, что казалось, даже для голубей погода нелетная. Они сидели у меня на террасе, топорщили перья, спасаясь от сырой белой мглы, которая растекалась по блестящим от дождя крышам. Голуби тоскливо поглядывали на меня, а я сидел в квартире и завтракал, листая газету.

Насилие и жестокость. Преступление и обман. Дорожные аварии и рост налогов. Коррупция и скандалы.