-- О ком плачешь?! Кого хоронишь?! Больше заняться нечем, кроме как реветь?
-- И вышивать пробовала, -- она кивнула на рукоделие, разложенное на лавке, -- да на ум не идет. Боюсь я, -- добавила, немного помолчав.
-- Меня что ль боишься, дура? -- сдерживая себя, но ощущая нахлынувшую, прилившую к голове горячую волну, спросил.
-- Нет, не тебя. Тебя мне отчего бояться? Смерти боюсь...
-- Молода еще умирать-то...
-- А сколько до меня умерло? Кого отравили, кого иначе на тот свет свели. И меня сведут.
-- Да я всю прислугу поменял. Призови к себе из своих кого, глядишь, и успокоишься.
-- К матушке хочу, к батюшке... Только не примут они меня такую обратно... опозоренную... -- и она опять всхлипнула.
-- Скажу, так любую примут, -- Иван Васильевич рванул душивший его ворот, отошел к теплой печи, протянул к ней ладони, -- лучше обняла бы меня, приголубила. -- Но Анна стояла, прижав тонкие руки к лицу, и не отвечала. -Ну, кому сказал, -- повысил голос Иван Васильевич и с хрустом сжал пальцы, кипя злобой.
Анна сделала несколько шагов и, не отнимая рук от лица, остановилась. Тогда он сам подхватил ее, понес худенькое тело к лежанке, кинул, начал срывать платье, тычась лбом в ее грудь и мыча что-то утробное. Анна не сопротивлялась, но и не помогала ему, а, покорно раскинув руки, ждала. Тогда он неторопливо разделся, снял сапоги, подрагивая всем телом, опустился на нее сверху, ища мягкие губы своими губами, а руками гладил нежную кожу, опускаясь все ниже и ниже...
-- Нет, нет, нет! -- закричала вдруг она и забилась, застучала кулачками по лицу, с силой попыталась оттолкнуть. -- Антихрист ты! Верно говорят, антихрист! Дьявол! Пусти!
-- Молчи, -- пыхтел он, и эта борьба только сильнее распаляла его, делала желанной непокорную Анну. -- Всем нам в огне гореть, что мне, что тебе.
-- Не хочу! Не хочу гореть, -- с новой силой забилась она, но он уже овладел ею и входил в ее плоть все глубже, не слыша ни криков, не ощущая ударов маленьких рук.
Когда он встал, оделся, глянул на Анну: она лежала, закрыв глаза, и, казалось, не дышала. Заметил несколько свежих кровоподтеков на шее, на груди и мелькнула жалость, но, вспомнив ее крики, усмехнулся и прошептал:
-- Все, голуба, откричалась. Теперь будешь в монастыре кричать, сколь душе угодно. А с меня хватит.
Он вышел из светелки и через несколько шагов вновь наткнулся на темную фигуру Вольского.
-- Ну как? Идем на новую красавицу глядеть? -- и он причмокнул губами.
-- Идем, идем, -- ответил Иван Васильевич, -- только сперва пошли выпьем чего-нибудь. И Ивана моего кликни, его тоже с собой возьмем. Надо и ему другую бабу искать. От его тоже никакой пользы. Родить никак не может.
-- А эту куда? -- спросил насмешливо Вольский. -- В монастырь?
-- Правильно мыслишь. И ту и эту -- в монастырь. Обеих. Пусть о спасении души нашей молятся, коль бабское дело у них худо выходит, -- и довольный своей шуткой царь громко захохотал.
ЯРСУЛЫК*
Когда рядом с Кучумом просвистел кинжал и упал чуть впереди него, он даже не успел испугаться, хоть инстинктивно и отпрянул в сторону, застыл на какое-то мгновение. Резко обернувшись, успел заметить мелькнувшую тень, хотел было броситься за ней, но передумал, нагнулся и на ощупь нашел кинжал. Тот имел небольшую костяную рукоять и короткое прямое лезвие. Проведя по нему пальцем, ощутил остроту клинка. Но кроме всего прочего от кинжала исходил какой-то дурной, тлетворный запах, и поднеся пальцы к носу, он понял, что оружие в чем-то вымазано. Переборов в себе тошноту, Кучум обернул кинжал полой халата и, чуть подумав, направился к шатру, где жила его наложница Анна, которую он давно считал своей женой. Она уже родила ему пятерых детей, которые росли вместе с другими ханскими детьми и мало чем от них отличались.
В то же время Анна стала для него едва ли не самым близким человеком. Именно она могла обуздать его внезапный гнев, успокоить и настоять на своем. И он ценил это: разрешил иметь в своем шатре изображения святых на толстых сосновых досках, специально заказанных купцам, посещавшим Москву и другие русские городки. Возле этих святых постоянно горел слабый огонек в небольшом сосуде, заправляемом жиром. Часто, неожиданно войдя в ее шатер, он видел Анну стоящей на коленях и что-то шепчущей, обращаясь к своим святым.
Что она шептала, просила на непонятном ему языке? Кучум хмурил тонкие брови, не зная как поступить -- запретить ли Анне обращаться с молитвой к своим богам и велеть кинуть эти раскрашенные доски в костер, или делать вид, будто ему все равно. Но однажды он не выдержал и напрямую спросил ее:
-- Мне давно интересно: ты молишь своих богов, чтоб они послали мне как твоему мужу удачу в победе, здоровья или...
-- Спрашивай, спрашивай, -- смело подняла на него глаза Анна, -впрочем, я и так поняла, о чем ты хочешь знать... Тебе интересно, может ли Господь нанести вред тебе? Так я поняла?
-- Пусть будет так, -- мотнул он головой, не в силах отвести взор от спокойных и уверенных глаз Анны.
-- Так я скажу тебе -- ты сам себе наносишь вред...
-- Это чем же? -- удивился Кучум.
