Трудно было особенно первые два года ее царствования, когда лорды и пэры видели в ней обычную девку, что скоро станет женой мужчины, который и возьмет на себя бремя королевской власти. Но она смогла дать понять всем им, что обручиться может лишь с Англией, став тем самым матерью всем подданным -- от лорда до нищего бродяги. И хотя первым заметил это лорд Нортон, заявивший: "Она наш земной Бог, и если существует совершенство во плоти и крови, оно, без сомнения, воплощено в ее Величестве", но раньше поняли это простые люди.
Как к Христу-младенцу первыми пришли волхвы и пастухи, так и ее, как королеву, признал простой народ: нищие и калеки, кричавшие вслед ее карете: "Накорми и исцели!" И тогда она начала исцелять несчастных и продолжает вершить чудеса во время частых поездок по стране.
Вот и сейчас, прибыв в Вестминстерский дворец, Елизавета неторопливым шагом в сопровождении своей многочисленной свиты направлялась по вымощенной камнем дорожке к входу в часовню святого Стефана. Еще издали заметила огромную толпу больных. Сердце ее учащенно забилось. Сколько раз она давала себе обещание не заниматься более врачеванием, но ту же забывала об этом, когда встречалась с молящим взглядом очередного несчастного. В большинстве своем к ней шли больные золотухой, с распухшими шеями, изможденными лицами, покрытыми гнойными коростами. Когда уже лекари не могли помочь им, то оставалась единственная надежда -- на свою любимую королеву.
Елизавета прошла через боковую дверь в часовню и опустилась на колени перед образом святого Стефана, прося у него помощи в предстоящем священнодействии:
-- Помоги мне в деле праведном, дай сил, укрепи веру мою, -- шептали ее тубы. И молитва ее была услышана. Она увидела золотистое сияние вокруг образа святого. Голова стала чистой и ясной, исчезли посторонние мысли, правая рука налилась невиданной мощью, и сейчас она могла одним взмахом остановить толпу, выдернуть с корнем столетний дуб.
Встав с колен, Елизавета обратилась к епископу, стоявшему позади:
-- Пусть войдут...
Двери часовни открыли и толпа больных ввалилась внутрь, отталкивая один другого, они устремились к ней и... замерли в двух шагах, почувствовал, уловив ту невидимую силу, исходившую от нее.
-- Пусть первыми подойдут дети, -- тихо произнесла королева, но ее слова были услышаны -- и вот уже матери ведут изможденных хнычущих детей, склоняя книзу их головы.
Перед ней оказалась полногрудая женщина, видимо, из крестьянок, опустившая обе руки на плечи худенькой светловолосой девочки лет десяти. Лицо ребенка скрывала страшная маска шелушащихся полузасохших корост так, что не видно даже глаз.
-- Спаси мою дочь, -- хрипло произнесла крестьянка, -- она очень страдает. Я буду Бога молить за тебя, наша королева, пока жива буду.
-- Все будет хорошо, -- спокойным голосом ответила Елизавета и подняла налитую божественной силой руку, приложила ее ко лбу девочки, ощутив жар, исходивший т маленькой головки.
Сеанс исцеления начался и продлится до тех пор, пока все до единого из собравшихся не будут допущены к ней, чтоб затем со слезами радости пройти в сад, где будут накормлены и получат с собой образ королевы, отчеканенный на золотом шиллинге. Разве смогут они забыть этот день и не расскажут о нем соседям и друзьям? Разве не станут они на всех дорогах прославлять ее и называть матерью всей Англии? Иначе и быть не может.
Другой, не менее важный, обряд Елизавета выполняла ежегодно в Чистый четверг перед праздником Пасхи. Со всего Лондона выбирали добропорядочных и простых женщин и приводили к ней во дворец. Она уже ждала их, чтоб, опустившись по очереди перед каждой на колени, омыть их натруженные ноги в серебряном тазике. Так поступали жены-мироносицы, воспринявшие идеи Христа, и так отныне делает она, не столько подражая им, сколько доказывая самой себе, что она лишь простая смертная рядом со священной памятью о тех святых женах. В этом году она омыла ноги сорока четырем женщинам, по числу своих лет. И надо сказать, не испытала при том ни малейшей усталости, а скорее наоборот, и блаженство, и радость разлились по ее телу.
Когда королева закончила в часовне святого Стефана обряд исцеления, была уже глубокая ночь. Но и тени усталости не было заметно на ее сосредоточенном и отрешенном от всего земного лице.
-- Проводите меня до моей комнаты, -- обратилась она к лорду Квинтону и подала ему левую руку.
Поднимаясь по крутым лестницам дворца, она слышала его тяжелое дыхание рядом и не преминула пошутить:
-- Верно, для вас это тягостная обязанность -- вести свою королеву к ее спальне.
-- В Англии с легкостью провожают женщин лишь на эшафот, -- нашелся он, ответив довольно двусмысленно.
-- Это намек? -- она полуобернулась, пытаясь в полумраке разглядеть его глаза.
-- Что вы, королева, то лишь грустные воспоминания о былых временах, которые, дай Бог, никогда не вернутся.
-- Времена, может быть, и не вернутся, но люди имеют дурную привычку возвращаться к прежним занятиям.
-- Ваш ответ надо понимать как обещание, -- голос лорда посуровел и дыхание стало более прерывистым.
