– А где же хлеб? – удивился святой отец. – Неужто склевали весь, милые мои?! Я ведь принес совсем недавно! Быть не может…
Поставил ведро со шваброй около лестницы, подол темного аскетичного одеяния заскользил по доскам в нашу сторону.
Я перебрался на другую грань колонны, Карри сделала то же самое. Отсюда нас не должно быть видно, по крайней мере, если сильно не высовываться…
Пока стучат шаги, чувствую, в животе сжимается нехорошее предчувствие. Даже в глазах как-то помутилось. Помню, однажды набил пузо с праздничного стола в чьей-то квартире, Ласт говорил не делать этого, а когда хозяйка заглянула в кухню, перемир отмотал все назад. Блюда вновь стали нетронутыми, а мое брюхо словно провалилось в черную дыру, из него изъяли все съеденное, причем с процентами, ощущение было прескверное… Вот и сейчас, наверное, патер не сможет найти объяснение, куда делся батон, он исчезнет из наших с Карри желудков, а обнаружится где-нибудь под ногами. Подумаешь, птички уронили, не заметил сразу, бывает…
Я испугался. Не за себя – за Карри. Вдруг такой «откат» выбьет ее из колеи, и она сорвется вниз?
Священник заглянул через перила.
– Ах, вот оно что! Наверное, вы его так усердно клевали, мои хорошие, что столкнули с башни. Думаю, хлеб прокатился по крыше и упал в сад. Тогда его, конечно, уже съел Каспер, этому песику такой батон на один зуб.
Я с облегчением заметил, что неприятное ощущение в животе отступило.
Несколько голубей порхают вокруг колонны, за которой прячусь я, словно мотыльки вокруг лампочки, из клювов сыплется сплошное «ур-ур-ур», но даже без переводчика я уверен, пернатые воплощения фрау Марты пытаются сдать меня священнику с потрохами, мол, смотри, смотри, вот же он!..
И лишь тут до меня дошло: картинка перед глазами… даже не знаю, как сказать… Отзеркалилась! Только что колокольня и священник были слева, а теперь – справа! Давешнее помутнение отвлекло, упустил момент, когда это случилось.
То есть, я сейчас… на той же колонне, где прячется Карри!
– Ты как здесь оказался? – задорно прошуршал на ухо знакомый голос.
Я прервал наблюдение из-за угла, голова повернулась. Бело-рыжая кошка висит на кирпичах с правого бока, почти вплотную.
– Я думал, сейчас упадешь, надо будет ловить…
Стараюсь говорить тише, чтобы не получилось очередное «мяу».
Карри лизнула мне морду. На мгновение я потонул в кристально чистой зелени кошачьих глаз. Лучики наших усов скрещены, носы дышат единым теплом. Слышу ее мурлыканье… Или это мое? Впрочем, какая разница…
– Ничего страшного, – говорит святой отец, – на все воля Божья! Так или иначе, Господь принял мое скромное подношение на свой алтарь. На сей раз – через Каспера.
Опять шаги, с каждым из них голос становится глуше.
– А для вас, мои славные, что-нибудь раздобуду, потерпите, сейчас спущусь в трапезную…
Стук обуви постепенно растворился.
– Ур-р-р!
– Ур-р! Ур-р!
– Старый осел!
– Прости меня, грешную…
– Как можно было не заметить!..
– Не ругай кормильца, Марта!
Все встало на свои места, но мне, честно говоря, окружающая суета теперь безразлична. Мы с Карри еще долго смотрели друг на друга, прежде чем я, наконец, спросил:
– А зачем мы вообще прячемся?
Затем уточнил:
– Можно ведь было просто уйти в перемир. Или показаться на глаза. Вряд ли бы дедушка рассердился, узнав, что булку съели два заблудших уличных котика.
Карри снова подмигнула.
– Так интереснее.
И полезла наверх.
Мне оставалось только карабкаться следом.
То, что случилась какая-то гадость, мы поняли еще до того, как вернулись в колокольню. Об этом сообщили крики голубей. Один из них – самый отчаянный – резко оборвался. Плеск воды и грохот. Похоже, кто-то опрокинул оставленные священником ведро и швабру.
– Изверги!
– На помощь!
– Кошачье племя проклятое…
– Помилуй, Боже!
Карри и я забрались на перила, шерсть всколыхнулась, мимо нас, задевая крыльями, пролетело несколько голубей, остальные так же эвакуировались из башни с других сторон.
Под тенью крыши я насчитал четырех сфинксов.
– Вот они! – рявкнул тот, кто оседлал главный колокол.
Лысая котобанда развернулась к нам.
У сфинкса, который на раме с веревками, в зубах стиснута шея голубя. Того, породистого – с хохолком и «шпорами». Птичья тушка болтается, как мешочек, с неестественно вывернутой головой, на оперении красные пятна. Кот разжал челюсти, и мертвый голубь плюхнулся в лужу рядом с валяющимся ведром.
– Кого из них?
Этот вопрос задал тот, кто, судя по всему, ведро опрокинул. Он перепрыгнул труп сизого, будто кочку, лапы крадутся по воде в нашу сторону.
– Бурого, – ответил четвертый сфинкс, восседающий на перилах с другого края башни.
Похоже, лидер здесь он.
Его тело перетянуто ремнями, вдоль них шеренги ячеек, как для патронов, только вместо оных там стеклянные флаконы с сияющей бирюзовой жидкостью внутри. А длинный хвост оканчивается жуткой штуковиной с тонкими лапками, похожими на паучьи. Этот щуп подплыл к ремню, вынул из ячейки флакон.
– А рыжую? – спросил сфинкс на колоколе.
– Босс сказал, нам она не по зубам, – отвечает лидер. – А вот шоколадный…