– Потом, – остановил ее, – А то и впрямь на костер угодим. На Русь подаемся. Жду. Торопись, – опять нахлобучил шляпу, накинул плащ и выскочил за дверь.
Часа через три от постоялого двора с первыми лучами солнца кони понесли четырех всадников в дорожных плащах. На окраине города их встретил пятый, он щедро расплатился с тремя бандитского вида громилами и дальше поскакали двое. В дальнем порту их ждал небольшой, но крепкий баркас. На таких поморы ходят в дальние плаванья даже по северным морям. Он принял путников, оставив коней на берегу, и ходко побежал по волне на восток. Спустя какое-то время в поморском городке Архангельске, даже не в самом городке, а на стрелке, что выходила далеко в море сошли на берег двое, судя по платьям, иноземцы. Один из них расплатился с корабельщиками. Затем оба нырнули в густую зелень дремучего леса. Там в самой чащобе они нашли избушку старой колдуньи. Старший из них пошептался с ней, и она указала им тропу, которая вывела их к зимовью, похоже, ждавшему их давно, потому как полному припасов и протопленному заранее. Там оба они скинули дорожные плащи и игуменья с визгом, более никого не таясь, бросилась на шею дьяку Гуляю. Она знала его с незапамятных времен, когда он еще звался благородным идальго Доном Гуаном де Тенорио …, а она смиреной монашкой Эльвирой в миру – донной Анной. Тогда она бросила ради него все, отдала ему душу, тело, честь. Не напрасно. Он взял ее с собой и ввел в сонм бессмертных. Правда ее не пустили к Посвященным, но кого там уболтал этот пройдоха, она не знала, и к Жрицам Артемиды ее причислили. Она его теперь ждала вечно, надеясь на такие вот короткие встречи. Монашеского смирения в Анне давно уже не осталось, и на утро Гуляй долго умывался в ледяном ручье, журчащем рядом с избушкой, приходя в себя. Обернулся, на крыльце стояла Анна готовая продолжить начатое вчера. Гуляй возвращался в Явь из Беловодья.
На Москве в доме датского посланника появился новый секретарь Франц Лефорт. Франтоватый и изысканный. Вскорости получивший чин капитана у самого всесильного Голицына и руку сестры жены полковника Патрика Гордона, состоявшего на службе у самого царя Федора Алексеевича.
Лефорт был человеком светским, с хорошими манерами, необыкновенно живой, ловкий, веселый, откровенный, симпатичный. Собою был очень хорош, в обществе умел всех оживить, развеселить, никто не мог лучше его устраивать праздники или пиршества. Никто лучше Лефорта не владел ружьём и топором, из кости и из дерева он с необыкновенным искусством точил тонкие вещи. Он правил рулем и парусом, как самый опытный боец, метко бросал гранаты, наводил оружие. В общем, он обаял всех. Новый любимец общества поселился в Кукуе, в Немецкой слободе, что за Яузой. В походах Голицына в Крым он отличился уже как лихой рубака и прекрасный следопыт, непревзойденный конник и лучший, наверное, на все войско пушкарь и знаток мушкетов, пищалей и единорогов. По возвращению в Москву, герой малороссийских походов попросил отпуск. Надобно, мол, в Женеву до батьки съездить, пояснил он командирам, да родню проведать, как они там без старшего братца. Возражать не стал никто, и покоритель дамских сердец и любимец солдат и офицеров, взнуздав своего боевого коня, направил его в сторону Архангельска, собираясь плыть морем до Амстердама, а оттуда уже конно в Женеву.
Дремучие северные леса опять огласил женский визг, от которого поморщились лешие и кикиморы, и не зло заворчала старая колдунья. А через пяток дней отвалил от стрелки крепкий просмоленный баркас и направился в студеные воды, унося двоих мореходов, туда за Урал-камень, куда и поморы не хаживали.
Малка сидела в своей беседке на скале, слушая эолову арфу. У нее уже стало привычным сидеть здесь в одиночестве и размышлять. Она погрузилась в себя так глубоко, что почувствовала подходящих почти в последний момент. Это был дядька Гуляй, как всегда щегольски одетый и в странном напудренном парике. Рядом с ним шла какая-то белобрысая жрица, в мужском платье.
– Здравствуй крестница. Долгие тебе лета, – улыбался дядька.
– Здравствуй дядька. Твои бы речи да богам в уши, – принимая его шутку, пошла ему навстречу Малка.
– Дай-ка я тебя расцелую затворницу, – он обнял и троекратно расцеловал девушку. Она звонко ответила ему тем же, краем глаза подметив, как напряглась жрица.
– Вот представлю тебе, – Гуляй, как маленькую подтолкнул пониже спины белобрысое создание, – Анна. Помнишь Малка, меня когда-то из-за монашки Эльвиры иезуиты в сыск отдали? Так вот это она.
– А как ты ее сюда протащил? – изумилась ведунья.
– По воле Богов, – серьезно ответил Гуляй, – у нее ноне Доля. И у меня к тебе просьба, – он замялся, что с ним почти не бывало, – Надоть ее …ну…это… научить…всему,… чему Жриц Забвения учат, – закончил, как ношу с горба свалил.
– А ты что сам не смог за столько лет? – не удержалась и подковырнула ведунья.
– Так то…не так…это…не могу я так научить…тут тайны…весталок этих… Артемидовы тайны, – он совсем запутался и замолчал.
