– Дай-то бог, – суеверно поплевала через левое плечо бабушка.
– На бога надейся, а сам не плошай, – подтрунивал дед.
– Не нравится Ванюшке у нас, всё уезжать трастит, – обиженно сообщила бабушка, дипломатично переводя разговор на другую тему.
– Ишь ты, – тоже обиделся дед, замолкая.
– Когда я вырасту большой, вас к себе возьму, – пожалел их Ванька, довольно поглаживая блаженно хрюкающего на своей подстилке поросёнка.
– Вот уважил, – развеселились старички, – а пока у нас поживи.
– Садитесь-ка обедать, – отодвинув заслонку, бабушка достала из печи чугун со щами, затем чугунок с картошкой, и вышла в сени…
Ванька пошёл в переднюю и, встав на цыпочки, включил круглый чёрный репродуктор на стене. Рядом над комодом висел портрет молодого деда в красноармейской форме. Радио молчало.
Тогда он залез на диван и, ткнув пальцем, прорвал чёрную бумагу, обнаружив за ней пустоту. Удивлённо заглянул за репродуктор и в это время тот разразился громкой бравурной музыкой. Ванька от неожиданности кубарем скатился с дивана.
…Бабушка вернулась с миской капусты, поверх которой красовались огурцы, и экономно окропила всё это постным маслом из бутыли.
– Лей, не скупись, – хмыкнул в усы дед, подмигивая внуку и нарезая ломтями скрипящий под ножом хлеб. – Топором не урубишь хлебушек-то, из кукурузы, язви его в душу.
– И того по две буханки дают, – вздохнула бабушка, разливая щи по мискам. – Раньше хоть цены снижали, а таперя всё дорожает, не подступишься. И што за жизнь пошла, одна маята.
Глянув на сердито закашлявшегося деда, бабушка поспешила в комнату к репродуктору
– Мяса хочу, – буркнул недовольный тишиной Ванька, болтая ложкой в миске со щами, но под строгим взглядом деда перестал. Тогда он стал лихо болтать ногами под столом, делая вид, что не замечает осуждающего взгляда чересчур привередливого деда.
– Лупи картошку да ешь, пока горяченькая, – одёрнула его вернувшаяся бабушка. – У родителей мяса много, не чета нашему получают.
– За длинным рублём погнались, себя забыли, – в сердцах дед бросает ложку на стол, напугав бабушку с внуком. – Перекати-поле.
– Что такое перекати-поле, дед? – заёрзал от любопытства Ванька.
– Когда у человека корней нет, вот его и мотает по белу свету, – разъяснил дед, обращаясь к бабушке с горечью: – Мало у нас работы?
– У них там столица, а наш городишко курам на смех, – защищала она Ванькиных родителей. – Чай одеться-обуться надо, молодые, поди.
– Не хлебом единым жив человек, – отрезал дед …
В наступившей тишине слышалось лишь сонное похрюкивание поросёнка, да дед с бабушкой усердно хрустели капустой. Ванька засмеялся:
– Мама говорила, за столом нельзя чавкать, она и разговаривать не велит, – вспомнил он и добавил, ябедничая: – а сами разговаривают.
– Ворона и за море летала, да вороной и вернулась, – заключил дед, вставая из-за стола и доставая кисет с махоркой.
– Балаболишь при мальчонке, чево не следует, – осерчала бабушка.
– Спина побаливает, тудыттвою её растуды, комаринский мужик, – закряхтел в ответ дед, усаживаясь на скамеечку и закуривая. Ванька тут же устроился рядом и, с завистью вдохнув дым, закашлялся.
– Всю квартеру продымил, ребёнок ведь, рази можно.
– Дед, кто такой комаринский мужик? – Ванька жаждал знать всё.
– Ишь ты, любопытный какой, – удивился дед, добродушно посмеиваясь. Глянув на прибирающую со стола бабушку, он лукаво ухмыльнулся и зашептал внуку на ухо: тот жадно слушал, затаив дыхание.
– Хосподи, седина в бороду, бес в ребро. Чему ребёнка учишь?
Ванька восторженно запрыгал, порываясь рассказать всё бабушке.
– Молчи, – упредил дед, улыбаясь в усы, – потом продекламируешь.
Ванька с готовностью закивал и умчался в переднюю, горланя там в избытке чувств:
На мгновение всё смолкло, и бабушка заглянула в переднюю:
Ванька снова включал радио.
На кухне чертыхнулся дед. Ванька бросился к нему:
– Кукуруза разве может шагать, дед?
– У нас всё может…
– Почтальонша сказала, ночью 50 градусов мороз будет, – вспомнила бабушка, восстановив тишину в квартире.
– То-то смотрю, с утра продирает, – встревожился дед, вставая.
