– В финскую-то, помнишь, ударили, погибло тогда в саду, не перечесть, – жалостно вздыхала она, глядя на одевающегося деда. – Неужто ночь целу маяться собрался? Авось обойдётся, ну их к ляду.
– Авось да небось – хоть вовсе брось! – вскипел дед, сердито топая валенками. – Хворосту да сенца заготовлю.
– Я с тобой, – Ванька схватил его за руку, – помогать буду.
– Помощник нашёлся, мороз такой на дворе, – запротестовала было, бабушка, но, глянув на мужа, уступила: – давай-ка потеплее оденемся.
Дед разложил вокруг яблони хворост, сверху потрусил сена.
– Зачем сено, дед?
– Для дыму. Вишь, сырое оно, знать дыму много будет, яблоням тепло. И нам спокойнее, уразумел?
Ванька схватил охапку хвороста и, увязая в глубоком снегу, поволок к красавице-яблоне, стоящей поодаль от других деревьев.
– Неси сюда, – позвал дед, подходя к неказистой на вид яблоньке и утаптывая вокруг неё снег, – здесь раскладывай.
– Я у той хочу, – запротестовал внук.
– Это дикарка, не жалко, – объяснил дед. – Давно срубить пора.
– Что, яблоки не растут?
– Кислятина. А это апорт, осенью попробуешь, за уши не оттащишь, – дед старательно раскладывал хворост, а Ванька с жалостью смотрел на заиндевевшую дикарку, рядом с ней апорт казался ему уродом.
– Вот, – кряхтел под яблоней дед, обворачивая ствол мешковиной, – теперь не замёрзнут, – он удовлетворённо оглядел свою работу.
– Дед, можно я ночью помогать буду? – подгадал под настроение внук.
– Там видно будет…
Поглядев на одевающуюся бабушку, дед понимающе усмехнулся:
– Что, бог-помощь пошла разносить?
– К Богоявленским надо сходить, покалякать про то да сё. Ты уж сиди, старый, в бабские дела не суйся.
– Иди-иди, божья старушка. Посудачьте. Вам, бабам, без этого никак нельзя, – развеселился дед, усаживаясь перекурить.
– Я с тобой, бабушка! – взвился неугомонный внук, хватая валенки и пальто. Ей ничего не оставалось, как помочь внуку одеться. Наконец, сопровождаемые насмешливым взглядом деда, они пошли в гости.
Оставшись в одиночестве, дед затушил окурок и присел к столу, поглядывая в окно: смеркалось. Делать было нечего, и он прошёл в переднюю, подтянул гирьку ходиков и включил радио:
Поправив стрелку на циферблате, снова отправился на кухню, размышляя про себя: «Перекурить, что ли? Да нет, пожалуй, хватит на сегодня. Пора бросать, как говорит старуха. Надумала в гости, на ночь глядя, да ещё внука прихватила с собой, в этакий-то мороз. Что это я разбрюзжался, старый стал совсем. Одному если жить, с ума сойдёшь или сопьёшься. Помрёшь, одним словом. А нам надо ещё внука уму-разуму научить, опыт жизни передать по наследству. Так что поживём ещё, старуха, дел много…»
А в это время, сидя на диванчике, Ванька разглядывал добрые, морщинистые лица сестёр Богоявленских, калякающих о чём-то своём с его бабушкой за чашкой чая: на столе стоял пузатый самовар, рядом пироги в блюде, баранки. Откусив баранку, Ванька продолжил от нечего делать обзор комнаты, болтая ногами.
В красном углу висели большие иконы, горела лампадка под образами, а рядом на стене располагалась картина в раме под стеклом, на которую он и загляделся: тройка с седоками в санях мчалась по заснеженному лесу, а за ними гналась стая волков с оскаленными пастями.
Предсмертный ужас застыл в вытаращенных конских глазах, возница из последних сил отбивался от наседающих зверей, вот-вот произойдёт трагедия, и Ваньке стало так жутко, что он боялся пошевелиться в полусумраке комнаты, пока бабушка не спохватилась, наконец:
– Что же это я, старая, заболталась, домой пора, а то дед мой заругается.
– Иван Яковлевич строгий мужчина, привет ему от нас, – согласно закивала бабушка Лида, а её сестра бабушка Люба прибавила, усмехаясь:
– Зато, он какие пикантные случаи из прежней жизни рассказывает, прямо заслушаешься. Про колдунов, как он публичный дом посещал…
– Будет тебе, окстись. Перед таким-то праздником, грех на душу принимать. И не стыдно тебе, старая, – корила её бабушка Лида, истово крестясь от греха подальше.
Под говор и смех старушек Ванька одевался на выход: скорее домой…
– Завтра Рождество Христово, в церковь с утра надо, – придя домой, бабушка занялась хозяйством с новыми силами: достала с полки квашню, банку с мукой. – Тесто поставлю, Батины обещались прийти.
– Валяй, божья старушка, – посмеивался довольный их возвращением дед, покуривая на своём любимом месте. – Мы с внуком пироги уважаем.
Ванька сонно улыбнулся и зевнул, вылезая из-за стола.
– Сомлел, милок, – подошла к нему бабушка. – Пойдём в кровать.
– Я спать не буду, мы с дедом ночью костры жечь пойдём…
– До ночи долго, отдохни пока, а я тебе сказку поведаю, – уговаривала она внука, провожая в спальню и укладывая в кровать.
– Я про войну люблю, или про колдунов, страшные …
– Вот и я толкую, – усмехнулась бабушка, усаживаясь на стоящий рядом скрипучий сундук. – Будто во время войны ходил вещий старец по городам и сёлам, и там где пройдёт, фашистов вскорости изгоняли.
