Теплом, надеюсь, отзовётся тень его,
как весть о тех, с кем я когда-то был.
Оглянувшись, понимаешь
под прицелом пристальных глаз –
дорогу не мы выбираем,
она выбирает нас.
Мечется кто-то в тёмном углу,
ждёт, когда в комнату я попаду.
Войду потихоньку, мне нужен ответ:
должен я знать – кошка есть или нет?
Дверь проплывёт в пустоту, в тишину,
нервный комок осторожно сглотну.
Шаг и ещё, и повсюду вдруг свет:
вот тебе на – а кошки-то нет!
Куда же китаец её подевал?
Слух был – на Птичке старушке отдал.
Вязанная шапка со смешным пумпончиком,
приталенная куртка, юбка колокольчиком.
Блеск на ногтях, чёрной чёлке так идут эти глаза,
я стою с тобою рядом и гляжу на небеса.
Свою работу я люблю,
через окошко подаю
билеты проездные.
А пассажиры всё чудные…
Всё на меня глядят, поганцы,
И сдачу ждут свою, засранцы.
– А хрен им! – прямо я скажу.
– По пятницам не подаю!
– Чего ты вылупился, тлен?
Давай тут что-то бекать!
Сидел бы дома, старый хрен.
Куда собрался ехать?
Из подземелья ветер дул,
на кассе я сидела.
Тяжёлый день, тяжёлый день.
Так рано поседела.
В нашем эфире лайф ток-шоу:
– Его ты любишь?
– Ноу!
– А он тебя?
– Да!
– Аплодисменты, господа!
Я для любви, лалала,
тебя желала.
В мечтах себя
всю отдавала.
Во сне, лалала,
с тобой летала.
Лишь только мало
тебе, лалала!
Судьба – катала
нас разлучила.
Моя лалала
тебя сгубила.
Откуда может быть мобильность,
если Селёдка не пришла?
Какая может быть стабильность,
если она давно ушла?
Два, двенадцать,
двадцать восемь.
Снова лето, снова осень.
Снова авитоминоз.
Снег. Метель. Пурга. Занос.
Время движется к исходу –
без начала нет конца.
Два прощальных междометия
на пороге у крыльца.
Утро. Пляж. Закат. Волна.
Чёрный вечер и тоска.
А на Луне, а на Луне
собаки воют в пустоте.
И тяжко им, и горемычно –
На Землю выть им непривычно.
– К ебене-фене,
нахрен всё!
Зачем ты бросила в окно
моё английское пальто?
А, впрочем, в общем-то, и всё равно…
Оно давно было мало.
Я сделать это собирался сам!
Изъять весь из квартиры хлам.
Берег, берег – я вода.
Я на связи, ты куда?
Ты куда исчез сейчас?
Я стучался много раз.
Я на связи – я вода.
Берег, берег, ты куда?
Вино креплёное, кто б сомневался?
Все проблевались – вечер удался!
Я говорю вам откровенно –
я видел сам, мне бог судья!
Растёт в саду у дяди Вани
долины чуйской конопля.
Колет бок и ломит спину:
что случилось? Почему?
Пью таблетки, ставлю клизму
и работать не могу.
То тошнит, то стул вдруг жидкий:
что за напасть, не пойму…
Не на шутку испугался,
решено – иду к врачу.
Заодно проверю почки,
печень явно барахлит.
Что-то булькает в трахее
и давление шалит.
Здравствуй, доктор! Здравствуй, милый!
Здравствуй, доктор Айболит!
Голова ужасно ноет
и повсюду всё болит.
Просвети меня рентгеном
Вот те кровь, и вот моча.
Ты, пожалуйста, родимый
на ноги поставь меня.
Взглядом опытным, сощурясь,
смерил эскулап меня.
И спросил: опять болезный
не закусывал три дня?
Жизнь течёт, сквозит и тает…
Смерть придёт и не узнает!
Закрыв глаза, я наблюдаю
движение облаков.
Расслабив тело, созерцаю
неспешный ход веков.
Голова в песке, на устах улыбка,
Где жы ты моя золотая рыбка?
Сегодня под ногинским селением вовсю
пати состоится. А пати я люблю!
На пати будут люди,
немного стариков,
две девочки с проспекта,
и грядка огурцов.
Прибуду я на пати
и сумка на плече.
Сниму, поставлю рядом
и крикну – где же все?
И тут с соседних грядок
все прыгнут на меня.
И праздником взорвётся
вечерняя земля.
И еду вдоль леса, и вижу толпу.
Стреножусь, врываюсь и всем говорю.
Смеются, горланят, зловеще кляня.
И я убегаю, и ищут меня.
Величие холмов степенных,
фальцет невыстроенных голосов.
Эфир прозрачен, как никогда,
и я готов уйти туда.
Язык мой – друг мне, верный друг.
А без него я, как без рук!
Без рук ведь, это как-то дико.
Это уж прямо, как-то лихо.
Но всё ж страшнее нет беды,
как быть совсем без головы!
Червяк на крючке извивается,
рыбак на него плюёт.
Подальше забросить старается –
здесь хорошо клюёт.
Судьбе своей ужасается
червяк в глубине речной.
Рыбак сидит, прохлаждается,
рыбу несёт домой.
Светлый луч, светлый луч
падал на меня.
Странно – тень, даже тень
не отбросил я.
Старик на сцене одинокий,
раскатывая сиплым рыком монолог,
дырявит современника шрапнелью,
срывая в тёмном зале потолок.
This evening bell,
An evening bell.
