Рядом с паном Игнацием стоят два еврея: один - высокий, смуглый, с иссиня-черной бородой, другой - лысый, с бакенбардами такой необычайной длины, что они лежат на лацканах его сюртука. Джентльмен с бакенбардами при виде десятирублевок Ленцкого усмехается и вполголоса говорит красавцу брюнету:
- Вы видите эти деньги и этого барина? А слышите, как шуршат десяточки? Это они от радости, что меня увидели. Понимаете, пан Цинадер?
- Что, Ленцкий ваш клиент? - спрашивает красавец брюнет.
- Ну, а почему бы нет?
- А что он имеет?
- Он имеет... он имеет сестру в Кракове, которая, вы понимаете, отписала его дочке...
- А если она ничего ей не отписала?
Джентльмен с бакенбардами на мгновение оторопел.
- Только, пожалуйста, не болтайте таких глупостей! Почему бы сестре из Кракова не отписать им, если она больная?
- Я ничего не знаю, - отвечает красавец брюнет. (Пан Игнаций в душе признает, что еще никогда не видел такого красавца.)
- Но у него дочка, пан Цинадер... - беспокойно продолжает обладатель пышных бакенбард. - Вы знаете его дочку, панну Изабеллу?.. Я сам бы дал ей, не торгуясь, рублей... ну, сто...
- Я бы дал полтораста, - говорит красавец брюнет. - Но все-таки Ленцкий - дело ненадежное...
- Ненадежное? А Вокульский - это что?
- Пан Вокульский... ну, это крупное дело. Только она глупая, и Ленцкий глупый, и все они глупые. И они таки доведут Вокульского до погибели, а им он все равно не поможет...
У пана Игнация в глазах потемнело.
- Иисусе! Мария! - шепчет он. - Значит, даже на торгах уже болтают о Вокульском и о ней... Да еще пророчат, что она погубит его... Господи Иисусе!..
Возле стола, за которым сидят судебные приставы, поднимается суматоха; зрители, толкаясь, пробираются поближе; старик Шлангбаум тоже протискивается к столу, успев по дороге кивнуть изнуренному еврею и незаметно подмигнуть представительному господину, с которым недавно беседовал в кондитерской.
В это время вбегает адвокат Кшешовской; не глядя на нее, он занимает место возле стола и бормочет приставам:
- Скорее, господа, скорее! Ей-богу, некогда...
Вслед за адвокатом в зал входит новая группа: жена и муж, последний, видимо, мясник по профессии, старая дама с подростком-внуком и два господина - один седой, но еще крепкий, другой кудрявый, чахоточного вида. У обоих смиренные физиономии и поношенная одежда, однако при их появлении евреи начинают перешептываться и указывать на них пальцами с почтительным восхищением.
Они останавливаются так близко около пана Игнация, что волей-неволей ему приходится выслушивать наставления, которые дает седой господин курчавому:
- Понимаешь ли, Ксаверий: делай, как я. Я не тороплюсь, видит бог! Вот уже три года, понимаешь ли, как я собираюсь приобрести небольшой домик, тысяч этак за сто иль за двести - на старость. Но я не тороплюсь. Прочитаю, понимаешь ли, в газетах, какие там домишки идут с молотка, не спеша посмотрю, прикину в уме, понимаешь ли, цену и прихожу сюда послушать сколько люди дают. И как раз теперь, когда я приобрел опыт и решил, понимаешь ли, что-нибудь купить, цены неслыханно подскочили, черт бы их побрал, и все заново прикидывай!.. Но уж если мы вдвоем возьмемся, понимаешь ли, ходить да прислушиваться, тогда наверняка обстряпаем это дельце.
- Ша! - закричали возле стола.
В зале стало тихо. Пан Игнаций слушает описание каменного дома, помещающегося там-то и там-то, четырехэтажного, с тремя флигелями, садом, участком и т.д. Во время оглашения этого важного документа пан Ленцкий то багровеет, то бледнеет, а Кшешовская поминутно подносит к лицу хрустальный флакончик в золотой оправе.
- Я знаю этот дом! - вдруг выкрикивает субъект в синих очках, с елейной физиономией. - Я знаю этот дом! За глаза можно дать сто двадцать тысяч рублей...
- Что вы там голову морочите! - отзывается сидящий рядом с баронессой Кшешовской мужчина с физиономией прохвоста. - Разве это дом? Развалина! Мертвецкая!
Пан Ленцкий багровеет до синевы. Он кивком подзывает служку и шепотом спрашивает:
- Кто этот подлец?
- Вот этот? Отпетый мерзавец... Не обращайте, ваше сиятельство, внимания... - И опять во всю глотку: - Честное слово, за этот дом можно смело дать сто тридцать тысяч...
- Кто этот негодяй? - спрашивает баронесса субъекта с физиономией прохвоста. - Кто этот человек в синих очках?
- Вот тот? Отъявленный мерзавец... Недавно сидел в Павьяке{382}... Не обращайте внимания, сударыня... Плевать на него...
- Эй там, потише! - кричит из-за стола чиновный голос.
Елейный господин подмигивает пану Ленцкому, развязно ухмыляется и пролезает к столу, где стоят участники торгов. Их четверо: адвокат баронессы, представительный господин, старик Шлангбаум и изнуренный юноша; рядом с последним становится елейный господин.
- Шестьдесят тысяч пятьсот рублей, - тихо говорит адвокат Кшешовской.
- Ей-ей, больше не стоит! - замечает субъект с физиономией прохвоста.
Баронесса торжествующе оглядывается на пана Ленцкого.
- Шестьдесят пять, - отзывается важный барин.
- Шестьдесят пять тысяч и сто рублей, - лепечет бледный юноша.
- Шестьдесят шесть... - добавляет Шлангбаум.
