- Не надо, Белла, - говорила она, умоляюще складывая руки, - отцу так нездоровится...
- Я поручилась этому человеку, что все долги будут выплачены, и они должны быть выплачены... Хотя бы нам пришлось отказаться от поездки в Париж.
Пан Томаш, без сюртука и в домашних туфлях, медленно расхаживал по комнате, когда вошла дочь. Она заметила, что вид у отца очень плохой, плечи у него опустились, седые усы повисли, даже глаза были полузакрыты и весь он как-то по-стариковски ссутулился. Эти наблюдения хотя и не дали ей вспылить, но не удержали от делового объяснения.
- Извини, Белла, что я в таком неглиже... Что случилось?
- Ничего, отец, - ответила она, сдерживаясь. - Приходил какой-то еврей...
- Ах, наверное, опять Шпигельман... Донимает он меня, как комар летом! - воскликнул пан Томаш, хватаясь за голову. - Пусть придет завтра...
- То-то и есть, что придет... и он... и остальные...
- Хорошо... очень хорошо... я уж давно собирался расплатиться с ними... Ох, слава богу, хоть чуточку посвежело...
Панну Изабеллу поразило спокойствие отца и его болезненный вид. Ей показалось, что за сегодняшнее утро он постарел на несколько лет. Она присела на стул и спросила с деланной небрежностью:
- А много ты им должен, папа?
- Да нет... пустяки... тысячи две-три.
- Это те векселя, о которых тетка говорила, что кто-то их скупил в марте?
Пан Ленцкий остановился посреди комнаты.
- Вот так так! - воскликнул он, щелкнув пальцами. - О них-то я совершенно забыл...
- Значит, у нас долгов больше, чем две-три тысячи?
- Да, да... немного больше... Думаю, что тысяч пять или шесть... Я попрошу Вокульского, он все уладит...
Панна Изабелла невольно вздрогнула.
- Шпигельман сказал, - продолжала она, помолчав, - что с нашего капитала нельзя получить десять тысяч процентами. Самое большее - три тысячи, да и то под ненадежную закладную.
- Он прав. Под закладную - нельзя, но торговля - дело другое. Торговля может дать и тридцать на тридцать... Однако... откуда Шпигельман знает о наших процентах? - спохватился пан Томаш.
- Я нечаянно проговорилась... - покраснев, объяснила панна Изабелла.
- Жаль, что ты сказала ему... очень жаль! О таких вещах лучше не говорить.
- Разве в этом есть что-нибудь предосудительное? - испуганно пролепетала она.
- Предосудительное? Ну, бог ты мой, конечно нет... Но все же лучше, чтобы люди не знали ни размера, ни источника наших доходов... Барон, да и сам предводитель не прослыли бы миллионерами и филантропами, если б были известны все их секреты...
- Почему же, отец?
- Ты еще дитя, - говорил пан Томаш, смешавшись, - ты идеалистка, так что... тебя это могло бы оттолкнуть... Но ведь ты умная девушка, Белла. Видишь ли: барон ведет общие дела с какими-то ростовщиками, а состояние предводителя выросло главным образом благодаря удачным пожарам, ну и... отчасти торговле скотом во время севастопольской кампании...
- Так вот каковы мои женихи! - прошептала панна Изабелла.
- Это ничего не значит, Белла! У них есть деньги и большой кредит, а это главное, - успокаивал ее пан Томаш.
Панна Изабелла тряхнула головой, словно отгоняя докучные мысли.
- Значит, мы в Париж не поедем...
- Почему, дитя мое, почему?
- Если ты заплатишь пять или шесть тысяч ростовщикам...
- Об этом не беспокойся. Я попрошу Вокульского раздобыть для меня ссуду под шесть-семь процентов, и мы будем выплачивать четыреста рублей в год. А у нас с тобой десять тысяч...
Панна Изабелла понурила голову и задумалась, медленно водя пальцами по столу.
- Скажи, отец, - спросила она, помолчав, - ты вполне уверен в Вокульском?
- Я? - вскрикнул пан Томаш и ударил себя кулаком в грудь. - Я не уверен в Иоасе, в Гортензии, даже в нашем князе, да в конце концов ни в ком из наших, но в Вокульском... Если бы ты видела, как сегодня он растирал меня одеколоном... и с какой тревогой смотрел на меня! Это благороднейший из всех людей, каких я знавал в жизни... Он не гонится за деньгами, да на мне и нельзя заработать, но дорожит моей дружбой... Сам бог мне его послал, и как раз тогда... когда я начинаю чувствовать приближение старости... а может, и смерти...
При этих словах пан Томаш часто заморгал, и по щекам его снова скатилось несколько слезинок.
- Папа, ты болен! - испуганно воскликнула панна Изабелла.
- Нет, нет... Это просто жара, раздражение и главное - обида на людей. Ну, подумай, кто навестил нас сегодня? Никто! Все уверены, что мы окончательно разорились... Иоанна боится, как бы я не попросил у нее взаймы на завтрашний обед... То же и барон и князь... Ну, барон, когда узнает, что у нас осталось тридцать тысяч, еще явится... ради тебя. Решит, что стоит тебя взять и без приданого, раз на меня, дескать, ему не придется тратиться... Но не беспокойся, как только они услышат, что мы получаем десять тысяч в год, все вернутся к нам, и ты по-прежнему будешь царить в своей гостиной... Ах, боже мой, как я нервничаю сегодня! - закончил он, вытирая слезящиеся глаза.
- Папа, я пошлю за доктором, хорошо?
Отец задумался.
- Лучше уж завтра, завтра... А до завтра еще и само пройдет.
В дверь постучали.
