- Низко кланяюсь, ваша милость.
Слуга вышел. Вокульский чуствовал себя вполне отрезвевшим. Охоцкий со своими летательными машинами потерял в его глазах прежнюю значительность. Он снова был полон энергии, как в момент выезда в Болгарию. Тогда он отправился за богатством, а теперь может бросить часть его к ногам Изабеллы. Его покоробила фраза в письме пани Мелитон: "...вынужденная выбирать между бедностью и браком с предводителем..." Так нет же, никогда она не окажется в таком положении! И выручит ее не какой-то Охоцкий благодаря своей машине, а он, Вокульский... Он ощущал в себе столько сил, что если бы в эту минуту ему на голову обрушился потолок с двумя верхними этажами, он, пожалуй, удержал бы его.
Достав из ящика записную книжку, он занялся подсчетом.
"Скаковая лошадь, - чепуха... Никак не больше тысячи рублей, да и то часть из них, наверное, получу обратно. Дом - шестьдесят тысяч, приданое панны Изабеллы - тридцать тысяч, итого девяносто тысяч. Ничего себе... Почти треть моего состояния. Ну что ж, в любую минуту дом можно продать тысяч за шестьдесят, а то и больше... Только надо будет уговорить Ленцкого, чтобы эти тридцать тысяч он вверил мне, а я буду выплачивать ему ежегодно пять тысяч в качестве дивидендов. Полагаю, что им этого хватит? Лошадь дам берейтору, пусть объездит ее перед скачками... В десять придет Марушевич, в одиннадцать поеду к адвокату... Деньги займу из восьми годовых, - значит, еще семь тысяч двести рублей; а там буду иметь верных пятнадцать процентов... ну, и дом что-нибудь да приносит... Но что скажут мои компаньоны? Да не все ли мне равно! У меня сорок пять тысяч годового дохода, двенадцать - тринадцать тысяч отпадает, остается тридцать две тысячи рублей... Нет, моей жене не придется скучать. В течение года избавлюсь от этого дома, пускай с потерей тридцати тысяч... В конце концов это не потеря, это ее приданое..."
Полночь. Вокульский начал раздеваться. Появилась определенная, ясная цель, и расстроенные нервы успокоились. Он погасил свет, лег, поглядел на занавески, которые раздувал ветер, врывавшийся в открытое окно, и заснул мертвым сном.
Встал он в семь часов в таком бодром и веселом расположении духа, что слуга, заметив это, замешкался в комнате.
- Чего тебе? - спросил Вокульский.
- Мне ничего. А вот сторож, ваша милость, не смеет только беспокоить, а хотел просить вас, барин, в крестные к его младенцу.
- А-а-а! А он спрашивал, хочу ли я, чтобы у него был младенец?
- Он бы спросил, да вы тогда были на войне.
- Ну ладно. Буду ему кумом.
- Так, может, по такому случаю вы пожалуете мне старый сюртук, а то как же я пойду на крестины?
- Хорошо, возьми себе сюртук.
- А приладить по мне...
- Вот дурень, да отвяжись ты... Вели переделать - все что угодно.
- Да мне бы, ваша милость, бархатный воротничок...
- Пришей себе бархатный воротничок и убирайся ко всем чертям...
- Напрасно изволите гневаться, это я не для себя стараюсь, а чтобы вам уважение оказать, - возразил слуга и вышел, бесцеремонно хлопнув дверью.
Он чувствовал, что барин необыкновенно благодушно настроен.
Вокульский оделся и сел за счетные книги, между делом выпив пустого чаю. Закончив подсчеты, он написал одну телеграмму в Москву - о присылке чека на сто тысяч рублей, и другую - в Вену своему агенту, чтобы он задержал некоторые заказы.
Около десяти пришел Марушевич. Молодой человек казался еще более потасканным и робким, чем вчера.
- Вы позвольте мне, - сказал он, здороваясь, - сразу раскрыть свои карты. У меня к вам необычное предложение...
- Готов выслушать самое необычное...
- Баронесса Кшешовская (я дружен с обоими супругами) хочет сбыть с рук скаковую кобылу. Мне сразу пришло в голову, что вы, при ваших связях, может быть пожелаете приобрести такую лошадь... У нее огромные шансы на выигрыш, потому, что, кроме нее, бегут еще только две лошади, значительно более слабые...
- Почему же баронесса не хочет участвовать в скачках?
- Баронесса? Да она ненавидит скачки.
- Зачем же она купила скаковую лошадь?
- По двум причинам. Во-первых, барону нужно было заплатить долг чести и он заявил, что застрелится, если не получит восьмисот рублей, пусть даже за свою любимую кобылу; а во-вторых, баронесса не желает, чтобы ее супруг участвовал в скачках. Вот она и купила у него лошадь. А теперь бедняжка расхворалась со стыда и горя и готова сбыть ее за любую цену.
- А именно?
- Восемьсот рублей, - ответил молодой человек, опуская глаза.
- Где эта лошадь?
- В манеже Миллера.
- А документы?
- Вот они, - повеселел молодой человек и достал пачку бумаг из бокового кармана сюртука.
- Что же, сразу и заключим сделку? - спросил Вокульский, просматривая бумаги.
- Если угодно.
- После обеда пойдем смотреть лошадь?
- О, конечно!
- Напишите расписку, - сказал Вокульский и вынул из ящика деньги.
- На восемьсот?
- Да, да...
Марушевич проворно взял перо и бумагу и принялся писать. Вокульский заметил, что у молодого человека дрожат руки и лицо то краснеет, то бледнеет.
