— Не отомстят! Их вдесятеро меньше, и они не знают, сколько у нас искры! Если хоть каждый десятый из нас имеет самострел, все их войско поляжет с одного залпа!
— Да! Да, тьма сожри! — сверкая глазами, вскричал сержант. — Они не рискнут полезть в бой против искры! Сейчас побегут, как свиньи копытные!
Салем скрестил руки на груди и твердо произнес:
— Зуб и сержант, вы поступили плохо. Не по правде. Потому сейчас вы сложите оружие, догоните генерала и сдадитесь.
— Что?.. — Зуб чуть не прыснул от смеха. — Ты о чем вообще просишь, дружище? Голову-то имей!
— Я тебе не дружище. И я не прошу.
Повисла тишина. Слышно было, как затихают вдали копыта генеральского коня, как глухо стонет поверженный знаменосец.
— Я вот что… Приказываю сложить оружие и сдаться, — сказал Салем.
Рот Зуба искривился злой усмешкой:
— Нет, парень, народный генерал и народный майор не отдают оружие кому попало.
Салем повернулся к молодчикам:
— Друзья, разоружите этих двух.
Молодчики не шевельнулись. Один покосился на сержанта.
— Похоже, вождь Салем чуток не в себе, — сказал Рука Додж. — Пока своими необдуманными приказами он не навредил нашему великому делу, арестуйте-ка его.
Молодчики пожали плечами и двинулись к Салему.
— Прости, вождь, но так надо.
— Пожуйте хрену! — бросил Джоакин и выхватил меч. — Салема никто не тронет!
— Это ты зря…
Чарли Бык — тот самый, которого Джо учил держать копье, — спустил пружину самострела. Звезда вспыхнула в животе Джоакина. Боль скрутила кишки и вышибла дух из тела.
* * *
— Куда мы едем?..
Так странно: сперва возник вопрос, и Джо спросил. А только потом осознал и удивился: оказывается, он жив. И не только жив, но едет верхом. Правда, не в седле, а лежа поперек лошадиного хребта, как покойник. Потому голова свисает, и качается перед глазами гнедое брюхо Сударыни, а под брюхом видна склизкая дорога и бескрайние темные поля с одинокими деревцами. Солнце заходит, стоят сумерки…
— Ну, как куда? Ты ж к матери хотел — вот и везу. Я так понял, она живет в Печальном Холме, что в Южном Пути?..
Джо неудобно запрокинул голову, чтобы увидеть Весельчака. Тот ехал рядом, одной рукой придерживая поводья Сударыни. Больше никого на дороге не было.
— Сейчас вечер?
— Он самый.
— Я что, весь день провалялся?
— Угу.
— Странно. Я думал, от искры быстро отходят, если не умирают.
— Тебе потом еще обухом довесили.
— Каким обухом?
— Знамо каким — от топора.
Лишь теперь Джоакин заметил, что болит не только живот, но и голова. В темечке словно камни перекатываются при каждом шаге кобылы.
— Меня ударили топором?!
— Ну ясно, что не приласкали. Хотели бы погладить — взяли бы шерстяную варежку. А топор подходит, чтобы бить.
— Кто?
— Один из этих…
— Из этих?
— Или из тех. Я их плохо различаю.
— Так, приятель. Во-первых, остановись и дай мне сесть в седло. А во-вторых, расскажи толком, черт возьми!
Весельчак остановил коней и стащил Джо на землю. Тот поднялся, взобрался в седло. В первый миг голова бешено закружилась, пришлось вцепиться руками в гриву, чтоб не упасть. Потом отпустило, стало легче. Тогда Джо заметил, какая стоит вокруг безбрежная — аж до самого горизонта — тишина. Поля, сумерки, тишь… И ничему не видно края — ни полям, ни тишине, ни наступающей ночи. Еще утром проснулись в бродячем городе на сорок тысяч жителей, а теперь — вдвоем среди полей, как на лодчонке в океане. Жутковато делалось от необъятной этой свободы.
— Давай уже, рассказывай! — поторопил Джо, нарушая тишину.
Весельчак рассказал.
Джоакина приволок в лагерь Бродяга. Именно приволок — мешком по земле. В одиночку поднять не смог, а помощников не нашлось. Все были заняты одним общим делом: пытались опомниться. Зуб с Доджем уложили четверых гвардейцев за секунду. Салем арестован, его — руки за спину — ведут молодчики. А в полумиле стоит императорское войско, и с минуты на минуту одно из двух: ринется в атаку или наутек.
