Я оглянулась, но этого момента не хватило, чтобы разобрать выражение его лица.
– На ты? Давайте. Только зачем? Не думаю, что мы часто будем встречаться.
– Почему?
– Я тоже не особо люблю такие мероприятия.
Спиной почувствовала его улыбку. Мы остановились у дверей кухни. Некоторое напряжение остро чувствовалось. И борьба, это отразилось в том жесте, с которым он потер шею и взгляде, которым посмотрел на меня.
– Это совсем на меня не похоже, приставать к малознакомым девушкам, но все же…. Предлагаю встретиться по поводу не связанному с работой?
– Это прозвучало как торжественная клятва и предложение заключить какой-нибудь договор одновременно.
– Мне что встать на одно колено?
– Нет, конечно. Извините, просто я, когда волнуюсь, всегда начинаю язвить.
– Хорошо, что волнуетесь. Ну, так что, Лера?
– Хорошо. Будем надеяться, что вы не маньяк и не зануда.
– Странно. Что вы ставите в один ряд маньяка и зануду.
– Хуже нет, чем зануды, во время общения с ними хочется самой на тот свет отправиться. Так, мы на ты или на вы?
– На ты. Да.
Записал мой номер телефона и, поцеловав руку, исчез в полутемном коридоре, пообещав позвонить завтра. А я стояла как истукан несколько минут, пока не услышала окрик:
– Лера, это ты там в коридоре? Чего не проходишь? Жаркое стынет.
– Да, иду.
И погладила подушечками пальцев, то место, куда он меня поцеловал, еще потом долго глупо улыбалась. «Много ли нам девушкам надо для счастья? Обещали позвонить и все радости полные штанишки. Правда, как-то странно все это».
С этой мыслью я и заснула в тот вечер: «Все как-то странно». Так до конца и, не поверив в события этого дня.
Где-то мерно капала вода. Этот звук болью раздавался по всему его телу, как раскаты грома. Семен Петрович опять не закрыл кран в туалете, недалеко от их кабинки из стекла и пластика. В которой были стол, стеллаж и небольшой экран, передающий изображение с трех камер видеонаблюдения.
Боль была все резче и резче, но идти и затягивать кран не хотелось. Какая-то апатия напала на него.
Да и этот звук, хоть и причинял боль, но в то же время и успокаивал. Не давал волнению, страху, неудовлетворенности, вырваться наружу.
Все в этот раз было не так. С этой девушкой все не так! Она, как заноза засела в его голове. План, который так счастливо легко нарисовался, летел к чертям. Ничего не получалось, а время уходило. Все больше времени. И капли, мерно стучащие о раковину, подтверждали это, отсчитывая секунды.
Сегодня понедельник, прошло уже два дня. А она так и не выходила на связь. Это сводило с ума. Ведь ей понравилось общаться с ним. Что случилось?
Можно, конечно, заняться поисками другой, плюнуть. Но, нет! Не в этот раз. Эта фигурка в его маленькой коллекции займет главное место. Будет венцом всего!
Нужно подождать. Он умеет ждать. Ведь столько лет прошло, прежде чем он стал свободным от тотального внимания и материнской опеки. Но ничего, будь терпелив и все придет. Теперь можно заниматься тем, чем хочется, без боязни быть осужденным навеки ее презрением.
Презрение и холодный контроль, вот основные чувства, которые, похоже, его мать испытывала к своему ребенку. Когда-то это вызывало жгучую боль. Он только начал что-то понимать, воспринимать, как другие относятся к своим чадам и как те отвечают. И решил, переняв этот опыт, применить в своей жизни.
Хорошо помнилось, как он протянул руки и поцеловал сидящую в кресле Капитолину Георгиевну в щеку, подарил самодельную открытку. На что она отстранила его и попросила, не слюнявить больше её лицо своими поцелуями, а открытку выбросила в мусорное ведро, чтобы «не скапливался хлам». Попытки продолжались лет до пятнадцати. Безнадежные, бесполезные, заунывный звук в каменную, глухую стену. И каждодневная муштровка. Этот ад, в котором из него пытались «сделать человека», «личность с большой буквы». Нужно следить за собой, нужно быть аккуратным, воспитанным, нужно правильно говорить, а если не знаешь, что сказать, молчи. Этих «нужно» были сотни, тысячи.
Лишь ночью он был свободен, накрываясь одеялом с головой, мечтал, как убежит, далеко и будет делать, то, что хочет.
Но сбежать, легко сказать. Наверное, в чем-то его мать была права, называя иногда в сильном расстройстве «никчемным бездарем» и «ничтожеством». Осуществить свои детские мечтания, так и не удалось. Возможности были. Можно было уехать, поступать в институт в другом городе и так бы прервалась их связь. Или просто уйти из дому, после наступления совершеннолетия. Но какой-то жалкий страх, который представлялся ему грязной, облезлой крысой, сидел внутри и все время останавливал, подтачивал гнилыми зубами уверенность.
Нет, нет. Как? Он не сможет один. Мама права – «никчемный». Или нет? Или попробовать?
Эта неспособность решить, много лет мучила его. Но, теперь оправдались самые смелые темные мечты. Из-за страха, подобострастного отношения к родительнице, они были забиты глубоко, глубоко, под многими слоями «правильных и нужных» мыслей и дел.
