Дождь продолжал обвязывать библиотеку.
— Потоп. — Юля высунула руку, по которой тут же прострекотала водная игла.
— Могу подбросить — я на машине, — Ромбов мысленно измерил путь до Бет — получилось что-то около двух минут.
— Нет-нет, — замотал головой Зелёнкин, — мне тут рядом. Я сам, — он стоял на крыльце растерянно, прижимая к груди пакет, с которого время отколупало часть краски.
— Николай Иванович…
Зелёнкин успел перепугаться, что сейчас его будут уговаривать, затянут в кокон Юлиного голоса и, опутанного и бессильного, повезут домой, словно спелёнутую мошку, под ястребиным взором оперативника.
Но она не стала его упрашивать:
— …Вы мне домашку не задали.
Он понял, что свободен, что его отпускают, и почувствовал одновременно облегчение и острую ревность, как будто внутренности прокрутили через мясорубку и теперь среди них царила фаршеобразная неразбериха.
— Учить лексику следующего урока… А ты? — Он проскакал взглядом по лужам в направлении автобусной остановки.
Юля засмеялась и обвила руками ромбовскую руку около локтя:
— Я на машине. Раз уж предлагают.
Зелёнкин поднял над головой пакет и потрусил по дорожке, перескакивая по карему многоглазию луж, в которых отражалось его неуклюжее тело, и стонущий мир, доживавший свои последние летние дни.
— Ну, где ваш белый конь? — Юля нетерпеливо огляделась.
— Он не белый, — Ромбов залился краской.
— А какой?
— Баклажановый.
— Баклажановый конь! А какой породы?
Мысли Ромбова забуксовали:
— Никакой.
— Конь — никакой! И где он?
— За углом.
— Чувство юмора тоже за углом оставили?
Она улыбнулась и потянула его за собой под дождь. Швейная дождевая машина строчила на все лады и за две минуты опутала их водяными нитями с головы до ног.
Бет приветственно пискнула. Забрались внутрь.
— Что это? — Юля потрясла жестяную банку, валявшуюся на сиденье.
— Ничего, — сказал Ромбов и переложил банку в бардачок.
— Оу.
— Куда вас везти?
— Как на счёт края света?
— На этой дороге нет заправок.
— Чувство юмора нашлось!?
— Оно не терялось.
Ромбов внимательно обошёл её взглядом; то, как падали с волос лёгкие капли на сиденье, как она стёрла тыльной стороной ладони влагу с лица, как дыхание жизни ходило в ней глубокими волнами, как облепило мокрое платье её красивое тело.
— Тогда везите на улицу Патриотов. Прямо до светофора и направо.
— Знаю.
— Знаете район?
— Я знаю весь город.
— А где, например, радиорынок, знаете?
— Между Ивлиева и Верхне-Печёрской.
— Стадион «Строитель»?
— Молодёжный проспект, 28.
— Ого! Можно было бы работать в такси.
— Мне хватает работы.
— А денег?
— Денег тоже…
— Какой выгодный жених! С хорошей памятью, работой, деньгами и баклажановым конём. Или вы уже женаты?
— Не женат.
— Девушка?
— Нет.
— Как так?
— С этим не ладится.
— Что, никогда?
— …
— Совсем никогда? Ни разу?
— Один раз мне нравилась девушка.
— А вы ей, судя по тону, не очень?
— Ей нравился другой.
— Давно это было?
— Пять лет назад.
— Оу.
— Девушка мне не нужна. Я с ними не умею.
— Как будто речь про шуруповёрт.
— Шуруповёрт у меня есть. С ним-то как раз всё понятно.
— К человеку же нет инструкции. Все учатся методом тыка.
— И многому вы научились методом тыка?
— Ну, нажимать кнопки научилась. Только не те устройства попадались.
— …
— Сколько вам лет?
— Двадцать три.
— А мне девятнадцать.
— …
— И за двадцать три года не было девушки?
— Хватит уже.
— Вам надо попробовать. Это может быть весело.
— Какой подъезд?
— Как-то мы быстро приехали.
— Вы бы следили за дорогой, садясь в незнакомую машину.
— Следить надо не за дорогой, а за водителем. Я следила.
— Так какой подъезд?
— Третий.
— И что выяснили?
— Что вы хотите пригласить меня на свидание.
— Это и есть женская логика, да?
— Не хотите?
— Не уверен, что это нужно.
— Ну, как хотите. Вы будете жалеть об этом всю жизнь.
Она открыла дверцу машины, добежала до подъездного козырька и, помахав, скрылась за тяжёлой дверью.
Он положил подбородок на руль и вздохнул. Дождь успокаивался.
Ромбов не мог заснуть. Он вертелся в кровати и чувствовал себя червяком, прорывающим ход под землёй. Из крупиц памяти, словно из шерстяного волокна, скатывалась темнота вокруг него, тёплая, с тревожно-сладковатым запахом дождя. Из неё вышагивал Цезарь на коне и переходил Рубикон, всеми забытая Нина Ромашка с провинциального холма следила за движением войск, ветер покачивал её светлые тонкие волосы, напоминавшие жёлтую траву, легко вздыхавшую у кладбищенской ограды, а прислонившись к ограде, где-то между неизвестностью и углом его спальни, стояла девушка в мокром, почти что прозрачном платье, ветер прижимался к её соскам, пытался поднять юбку и потрогать тёмные волосы под ней… В ужасе и блаженстве Ромбов открывал глаза, переворачивался на другой бок, скомкав лёгкое одеяло в податливого удава, на которого забрасывал ногу, понимая, что всё, что он видит, ему пригрезилось в дремоте, что всё неправда, а злостная мешанина из порно, его могильных девочек и сегодняшнего дня, который никак не утаптывался на дно сознания.