Здоровые, крепкие, малыши радовали мать и отца, в роли которого выступали все мужчины села. Залупашка теперь жила в богатом доме, и забот не знала. Еду ей готовили лучшие стряпухи деревни, убирались ее сестры, а мамаша униженно умоляла простить за прошлые оскорбления. Залупашка простила. Она вообще незлобливая была. И фея она убила не потому, что злилась на что – наоборот, все случилось, как он и сказал, за исключением «залететь» – а потому что священник велел.
– Это не фей, а суть есть волхв, – сказал батюшка Паисий, утираясь, после исповеди.
– А волхвов уничтожали в старину так, – говорил он, наяривая Залупашку по новой, п тому что оторваться от нее ну никакой возможности не представлялось.
– Запирали в срубах и сжигали! – говорил он.
Так что Залупашка вечером заперла двери дома, где хоронился от властей фей, забила окна и подожгла. Фей матерился и кричал, что отец Паисий просто ревнует, но разве же Залупашке постигнуть мужские разговоры? Что велели, то и сделала. А потом вернулась домой, где ее уже ждал Петря. А на утро пришел Гица. В обед – дед Георгий. И так все мужики села – мужья Залупашки – по очереди. И женщины на Залупашку из-за этого вовсе не дулись, ведь мужчины возвращались от нее счастливые, веселый да ласковые.
В общем, из-за Залупашки расцвело все село.
И сама Залупашка, конечно, тоже расцвела, словно подсолнух летом.
Иногда ночами она вставала, и, не веря своему счастью, глядела на малышей, спящих в своей колыбельке. Выглядывала в окно. Глядела, как молодой месяц серебрит снежок на поле за селом. Любовалась играм зайчишек неразумных, скакавших по полю этому. Глядела, как из-за снега, облепившего деревья, с хрустом отламываются толстые сучья. А тонкие, подрожав и согнувшись, – чуть не до земли, – осыпают с себя снег и возвращаются на место, как ни в чем не бывало.
– Мягкость побеждает силу, – думала она.
– Главный принцип басурманского спорта дзюдо, – шептала она слова, сказанные ей по этому поводу учителем Лупу.
–… Придуманного молдаванами и украденного японскими козлами, – повторяла она слова Лупу.
Задергивала шторы и возвращалась в постель. Потягивалась сладко. Погружалась в великое безмолвие ночи Молдавии. Часто во сне приходил к ней фей, он же волхв, Лоринков. Жалобно матерился, показывал ожоги, срывал с головы горящую, искрящуюся ушанку… Тогда Залупашка переворачивалась на другой бок и засыпала крепче. Успевала подумать, что утром надо растопить печь пожарче.
Покойники, они к перемене погоды снятся.
С говорящей ящеркой Ансельм Круду, студент 2 курса факультета политологии Молдавского Государственного Университета – шестая группа, пятый поток, румынский язык обучения, номер зачетки 67686598—АП, – познакомился во время практики. Стояла летняя жара, над Кишиневом плыли облака цвета лебяжьего пуха… Ансельм, не лишенный честолюбивых замыслов относительно литературного будущего, так и написал в блокноте.
Перечитал. Недурно. Оставалось подумать, что сделать с Днестром так, чтобы переместить ударение с «е» на «а» и вычеркнуть «мля», добавленную для сохранения размера. Но это можно сделать вечером, в общежитии. А сейчас Ансельм нес вахту в приемной Либерально-Демократической Партии Молдовы. Самая популярная среди демократических, эта партия набирала силу, что символизировали листья дуба и желуди на партийной эмблеме. Конкуренты поговаривали, что желуди это намек на то, что либерал-демократы считают избирателя свиньей – которая все сожрет, – но конкуренты были конкретно не правы.
– Да гомики они все, – сказал глава партии, премьер-министр Филат.
– В рот мы их… – сказал он.
– Чмошники и упыри сраные, – сказал он.
– А ты кто такой, упырь? – сказал он Ансельму, вставшему при появлении босса в приемной по стойке смирно.
– Студент, политолог, прохожу практику, – сказал Ансельм Круду, – Ансельм Круду я.
– Хорошо, – сказал премьер, и спросил, – а почему имя такое… гомосячье…
– Никак нет, – сказал Ансельм, – немецкое.
– А у немцев что, гомиков нет? – спросил премьер подозрительно.
– Очевидно, есть… – сказал растерянно Ансельм.
– А ты откуда знаешь? – спросил премьер еще более подозрительно.
– Ну, я предполагаю… – еще больше растерялся Ансельм.
– А с чего вдруг тебе дело до таких вещей… чтоб их Предполагать? – сказал премьер.
– Я… не… эт… ка… – совсем растерялся Ансельм.
– Саечка за испуг, – сказал Филат и похлопал Ансельма по щеке.
– Первое партийное испытание, – сказал он, протягивая платок зашмыгавшему Ансельму.
– Откуда мне знать, может, тебя прислали конкуренты? – сказал Филат.
– Ну ладно, телок, не реви, – сказал он.
– Вырастешь, возьмем тебя в партию, выделим кабинет с секретаршей… как моя, хочешь? – сказал Филат.
