— Они ничего не получали, — с горечью сказал он. — Ничего. Должно быть, ваших людей убили гёзы или наёмники. Они вернулись? — Варяг не ответил, и Корнелис покивал головой: — Смута в стране. Смута.
Яльмар топнул, плюнул на воду, сжал кулаки и выругался по-норвежски.
— Ну что за гнусные настали времена! — в сердцах воскликнул он. — Разве Один допустил бы такое? Разве допустил бы?
Корнелис вздрогнул и перекрестился, но смолчал.
Шли минуты. Великан-северянин не двигался, стоял: о чём-то размышляя. Лица прочих мореходов были хмурыми, движения — неторопливы. Все что-то делал». Кто-то проверял весло, другой перешнуровывал сапог, ещё один — худой и долговязый — передвигал по палубе мешки, выравнивая крен. На кнорр уже закатывали последние бочки. Не было ни зубоскальства, ни веселья, никаких «Чего мы ждём? «Ну скоро ты?» и прочих возгласов, обычных для торговцев и мореходов. Старик Корнелис поглядел на одного, на другого и ощутил холодок: на кнорре не было команды — была дружина; эти люди в любой момент готовы были взяться за оружие.
Кружили чайки. О сваи билась мелкая волна, колебля зелёные бороды водорослей. Пахло гнилью и холодной водой. Солнечное небо помаленьку затягивали облака. Темнело. На пристани оставались ещё пара штук сукна, мешки с углём, какие-то корзины и прочая разнотоварная мелочь.
— Оставьте их, — махнул рукою Яльмар. — Пусть эти заберут себе. Корнелис, возьми сукна — сошьёшь себе новый кафтан взамен этого… гнилья.
— Благодарствую, — Обветренная старческая рука со вздувшимися венами машинально запахнула разорванный ворот. — А вы, стало быть…
— Алоизу… где похоронили?
— Здесь. На кладбище, у церкви.
— Ты покажешь мне её могилу?
Корнелис кивнул:
— Покажу.
Паук пошевелил жвалами и приблизился. Оказывается, это довольно страшное зрелище — когда паук вот так идёт к тебе и шевелит серпами челюстей, с которых капает зеленоватая слюна. Просто в обыденной жизни люди этого не видят, ибо слишком велика разница в размерах. А был бы тот паук размером, например, с собаку или с крупную овцу, это увидал бы каждый. Ага. Увидел бы и испугался. До икоты, до одури, до мокрых штанов. А может, даже до смерти.
Этот паук как раз таким и был.
Травник нервно проглотил слюну, переменил стойку, отступил назад. Рукоять меча скользила от пота. Не отрывая взгляда от противника, Жуга вытер о штаны сперва одну ладонь, потом другую, перехватил меч поудобнее и стал ждать.
Когтистые мохнатые ноги царапнули пол. В движении этом не было ни злобы, ни агрессии, лишь воля и сноровка опытного хищника. Очень опытного… Чёрные бусинки глаз смотрели на добычу, и в каждом при желании травник мог разглядеть своё отражение. Желания, правда, не было. Коричнево-серая, в белёсых крапинах, шкура твари оставалась неподвижной. Жуга всё время задавался вопросом, как паук дышит, если ни брюшко, ни грудь, ни голова почти не движутся… Яд и пламя, нельзя отвлекаться! Но разве он виноват, что даже в такую минуту любопытство испытателя в нём берёт верх над рефлексами бойца?..
Меч, принесённый Теллы, был тяжеловат — Жуга к такому не привык, но выбирать не приходилось. Паук тем временем шагнул туда-сюда, слегка подался вбок, и вдруг, на первый взгляд — расслабленно, на деле — быстро-быстро, ринулся в атаку. Вскинул передние ноги, ударил ими, промахнулся и вхолостую щёлкнул жвалами. Травник стиснул зубы, затанцевал, оберегая ноги, и заработал мечом. Места для отступления больше не было — они и так играли в кошки-мышки дольше десяти минут; сначала он заманивал чудовище туда, где на восьми ногах было не развернуться, потом паук сам воспользовался этим и оттеснил человека и угол. Теперь брала своё усталость.
Панцирь на паучьих лапах очень прочный. Лезвие скользило и вреда не причиняло, но Жуга сумел отбить атаку и получил некоторый простор для манёвра. Паук развернулся, словно на шарнирах, зашипел и снова двинулся вперёд.
Чем же он шипит? Или это задние лапы волочатся по полу… Аристотель писал, что у паука нет сердца как такового, а есть лишь несколько сердечных сумок, из коих одна главная, а несколько — второстепенные, и расположены они не как у человека или зверя — в левой стороне груди, а на спине, вернее — сверху, под брюшком, там, где обыкновенный крестовик несёт свой крест… Впрочем, тот же Аристотель написал, что у мухи четыре ноги, и большинство учёных мужей до сей поры не подвергают это утверждение сомнению. Хотя любой мальчишка, который умеет считать… Чёрт, чёрт!
Лапы ударили, травник едва успел увернуться. В любом случае поздно гадать, прав великий грек или не прав, — выбора уже не остаётся. К тому же в прошлые разы этот приём вполне срабатывал, хотя у травника ни разу не было возможности проверить, в сердце он попал или не в сердце-Яд и пламя, ну почему эти эльфы так ненавидели пауков?!
