Седой, растрёпанный, носатый и очень сердитый, брат Гельмут наставлял послушника, которого ему прислали в помощь. С наступлением весны работ в монастыре прибавилось, учёт припасов сделался настоящей проблемой — что-то надо было поскорее съесть, другое — перебрать до будущего урожая, а иное и вовсе выбросить, поелику не пережило зиму и протухло. Монахи простужались, у кого-то стали кровоточить челюсти, пришлось разбить две бочки — с квашеной капустой и мочёными яблоками. К тому же теперь в монастыре стоял отряд испанцев, с ними ведьма и палач. Брат Арманд, на коего, помимо прочего, свалились кормёжка и присмотр, уже не справлялся. Келарь испросил у аббата помощи и получил на свою голову недавно принятого конверса Аристида — долговязого тупого глуховатого подростка с вечно заложенным носом и отвратительной привычкой вычёсывать из волос засохшие струпья. Всё равно в другом месте пользы от него было как от козла молока, да и здесь, сказать по правде, парень мало помогал, чаще пытался что-нибудь стянуть.
В подвале было холодно и сыро, на стенах, бочках и корзинах лежали пыль и плесень, пахло прокисшим вином, рассолом и крысами. Единственная лампа с маслом еле разгоняла тьму.
— Капает и капает, — посетовал брат Гельмут. — Как ни зайду, всё время капает, будто безобразит кто. — Он с подозрением посмотрел на Аристида. — Эй! Ты, часом, не отхлебывал вина? — Парень помотал головой. — А ну дыхни. Да не туда дыхни, сюда дыхни… Фу-у… Хм… В самом деле, не отхлёбывал. Странно…
Самолично убедившись, что крантик завёрнут как положено, келарь отослал юнца перебирать морковь, а сам долго обстукивал бочку с разных сторон в попытке выяснить, сколько в ней осталось содержимого. Бочка была большая — в полтора человеческих роста, и толком ему узнать ничего не удалось, что тоже настроения не прибавило.
Напридумывали ерунды, крантов этих дурацких, — ворчал он. — Не поймёшь теперь, сколь там вина в нутре осталось; много? мало? То ли дело в старые времена: откроешь крышку, посветишь свечкой — сразу видно! А что скисало иногда, так тоже хорошо: скисало, да не пропадало. Опять и уксус лишний закупать не приходилось — своего хватало. Это пусть миряне у себя в пивных крантики крутят, им понемногу лить надо, в разные кружки, а нам это дело ни к чему… Эй, ты чем там хрустишь?
— Я… ничем… — Аристид упрятал руки за спину.
— Ничем? А что ты прячешь? А ну, покажь ладони, вошь постельная! Покажь, покажь. И рукава покажь! Так и знал. Морковь жрёшь. Прямо с землёй. Поганец. Ну-ка, дай сюда.
— Дык я сгнившую… — заныл послушник. — Я не нарочно, брат Гельмут. Полдня не жрамши, брюхо подвело. Я… я не буду больше.
Он протянул келарю огрызок. Рука подрагивала. Пальцы у него были мосластые, длинные, в цыпках, с грязными обгрызенными ногтями. Кожа на них загорела до смуглой черноты. Послушникам в любой обители приходилось нелегко, но в аббатстве бернардинцев, где постоянно шла работа по расчистке лесов и обустройству пастбищ, их буквально заваливали работой. Порой корчевщикам даже ночевать приходилось в поле или в лесу у костра, Младший персонал монастыря — конверсы — составляли взятые на воспитание сироты; Аристид был из них. Келарь вдруг подумал о доминиканце Томасе — другом послушнике, приехавшем в аббатство с инквизитором. Его ряса тоже была не нова, но сшита из добротной крашеной материи, его вечно запачканные чернилами ладони были мягкими, как у девушки или ребёнка, а в глазах светились ум и любопытство, а не забитость и усталость. Где-то в глубине души брат Гельмут ощутил от этого неудовольствие, можно даже сказать — какую-то беспричинную злость. Немного удивлённый этим, он долго вертел в руках грязный морковный пенёк, в основном чтобы скрыть смущение, затем вздохнул и протянул его обратно.
— Надо же, и впрямь — гнилая. Брось её. Нет, ладно, догрызай.
— А… можно ещё одну?
— Еще одну? — Он поднял бровь. — Ну, ты нагле-ец… Ладно. Возьми вот эту, маленькую. Эх, молодость, молодость… грехи наши тяжкие…
Бурча себе под нос, брат Гельмут оставил бочку в покое и перебрался к полкам, где хранились сыры и копчёности, Близоруко поднял лампу повыше, повертел головой и опять остался недоволен осмотром: повсюду валялся крысиный помёт, а сырные круги были основательно погрызены.
— Однако же как крысы распоясались. — Он покачал головой. — Негодные твари! Или это весна на них так действует? Что-то раньше за ними такого не водилось, не припомню я такого: земли здесь болотистые, крысы их не любят, а тут… Как нагнало откуда. Не было б чумы…
Дохнуло ветерком, подвальная дверь негромко хлопнула, и келарь обернулся: — Кто там?
— А? — Из темноты в круг света, словно привидение, просочился брат Арманд. — Это я. Я это. Звали?
— А, весьма кстати. — Келарь посветил на полки. — Видишь, какие дела? Наведи здесь порядок, вот тебе помощник — подметите и переложите сыр повыше. И не вздумайте кусить хотя б один: мои глаза уже не те, но я ещё смогу отличить людские зубы от крысиных!
— Не извольте беспокоиться.
