И только самое чуткое ухо смогло бы различить еле слышный прерывистый звук. То снова капало вино из крайней бочки.
У каждого времени года особый запах, с этим не поспоришь. Всякий человек переживал такой момент, когда летом однажды встаёшь поутру, распахиваешь окно или выходишь прогуляться, и вдруг запах прелых листьев и травы, земли, промокшей под дождём, и прочая необъяснимая смесь ароматов яснее ясного даёт понять: всё, лето кончилось, настала осень. Глаза и уши могут обманывать — ещё тепло, ещё не облетели листья и не собран урожай, но запахи не могут лгать. А после так же, по внезапной стылости в носу, по запаху твердеющей воды вдруг понимаешь; всё, теперь конец и осени — зима напоминает о себе. Потом весна придёт, и снова первым известит о ней не солнце, не ветер и не ласточки, а терпкий запах тающей смолы, нагретых досок, подсыхающей земли и пробивающейся зелени, а после наступающее лето щекотнёт в ноздрях полынным ароматом трав, цветов, дорожной пыли, застоявшейся воды и конского навоза. А потом всё повторится сначала, и так, наверное, будет раз за разом до тех пор, пока не умрёшь.
А после будет без тебя.
Пыхтя и отдуваясь, Фриц еле поспевал за господином кукольником, поддерживал мешок и размышлял, что, наверное, и у каждого времени суток есть свой запах, по которому вот так же безошибочно и просто можно распознать, когда взошло солнце, когда пора обедать, а когда — ложиться спать. С утра в окно тянуло туманом и мочой, креветками и рыбой с рынка, свежим хлебом из пекарен и вонючей копотью от ворвани, перегоревшей в фонарях. Днём город наполняли запахи пряностей, смолы и кислых кож из порта, пива и пивного супа, растопленного сала и тележной смазки, мокрого сукна, навоза, убежавшего молока и торфяного дыма из кухонных труб. Но вечерний Брюгге пах совсем иначе. Лавки к этому времени уже все закрывались, а таверны и пивные погребки предлагали горожанам и приезжим знаменитое брюжское пиво, закуски и неизменную трубочку с добрым амстердамским табачком. Эти запахи смешивались с перегретым воском и ладаном из церковных врат, с духами проходящих модников и вертопрахов, с нечистым духом нищих и бродяг, образуя дикую смесь на грани между ароматом и зловонием. От бесчисленных лотков тянуло раскалённым маслом для лепёшек koeke-bakke, рыбой, печёными яблоками, подогретым вином, жареной свининой с перцем, пирогами с цаплей и горячими вафлями, а от каналов — деревянной гнилью свай, смолой от лодочных бортов, улитками и влажностью зелёной, зацветающей воды. От стен тянуло старой краской и нагретой штукатуркой, мостовая пахла мусором: помоями и мылом, а распахнутые окна — подгоревшим ужином, увядшими настурциями в ящиках, просохшим тюфяком и прочим, прочим, прочим — всем, чем пахнет город и что никогда не удаётся до конца распознать, но всегда безошибочно узнаётся.
Фрицу очень хотелось есть. Желудок, приятно озадаченный вчерашним пиршеством, настойчиво требовал продолжения. Но как раз поесть они и не успели, лишь малышке Октавии позволили перехватить кусок лепёшки с мёдом и выпить кружку молока. Перед уходом из гостиницы Карл Барба порывался закупить провизии, но их новый знакомый отговорил его, оправдываясь нехваткой времени.
— Нет, нет, господин сицилиец, — мягко, но решительно сказал он, когда Карл-баас вознамерился спуститься вниз. — Негоже упускать момент, когда дневная стража уже устала, а вечерняя ещё не заступила. Вы и так переполошили полгорода. Скорее собирайтесь и пойдёмте. Берите только самое необходимое: одежду, что на вас, и кукол. Остальное не нужно.
— Но мои сундуки… полотна, декорации… — запротестовал было Карл Барба.
Йост покачал головой:
— Боюсь, сундуки и ящики придётся бросить здесь. Я поговорил с трактирщицей, она постарается их сохранить, но если что — не обессудьте.
Карл Барба сел, достал платок и вытер потный лоб. Напряжение минувшего дня давало о себе знать. В голосе, во взгляде, во всей позе кукольного мастера сквозила настороженная усталость. Руки его подрагивали.
— Куда вы хотите нас отвести?
— В безопасное место. Не бойтесь, — усмехнулся юноша, заметив нерешительность в глазах бородача, — я не служу испанцам или их наместникам.
— Вот как? Кому же вы служите?
— Искусству и поэзии, — отрезал он и встал. — И хватит расспросов! Идёмте, а то может быть поздно.
