Грустно это читать. Закрываю дневник и смотрю в окно на серый безжизненный день под темным удушающим одеялом неба. О, Энни… Нет ничего хуже, чем твое детское горе; не пустяк, когда школьная команда проиграла в футбол или ты разбила коленку, а настоящее горе, для которого есть, черт побери, веские причины: смерть или расставание родителей – что тоже своего рода смерть. Джош так и назвал это – смертью семьи. Он был страшно зол, я даже не ожидала. Я ничего этого не ожидала; каждый следующий удар оказывался полным сюрпризом. Семья под угрозой, на волоске, а потом волосок рвется, и все мы – в свободном падении, приземляемся кто куда, с разными переломами. Боль Джоша трансформировалась в ярость. И поделом: мы разрушили безопасность его мира. Мы, его родители, сознательно сделали выбор, который причинит ему боль, стали причиной его горя. Неестественно и порочно поступать так с собственными детьми, теми самыми существами, которых должен защищать. С другой стороны, сколько можно терпеть, хоть бы и ради детей? Я сказала ему, что чувствую себя очень виноватой. «Виноватой? – переспросил он. – Что толку? Ты просто этим говоришь мне, что ты хороший человек».
Я не услышала, как по коридору подошла Скрипуха. Поворачиваюсь, когда она отпирает дверь. Смотрю на часы – для лекарств еще рано. Потом вспоминаю, что сегодня должна прийти соцработница, и удивляюсь, что входит не она, а что это Скрипуха привела доктора Робинсон.
– Еще воды, миссис Мортенсен?
Как будто ей не все равно.
– Да, пожалуйста, со льдом и лимоном, – отвечаю я фальшиво бодрым голосом. Но я рада видеть доктора Р.
Скрипуха кривится и приносит новый кувшин с тепловатой водой, забирая старый. Зачем напрягаться? Доктор Робинсон вежливо улыбается Скрипухе, открывает перед ней дверь, чтобы она могла вернуться к тележке. Замечаю пятно у нее на брюках. А волосы сегодня меньше блестят и спутаны на затылке.
– Как пахнет… можно открыть окно? – спрашивает доктор Робинсон.
Наше заведение выкрасили в веселенький желтый цвет, которым никого не обманешь. Я уже принюхалась, но все, кто заходят с улицы, говорят про запах. Краска токсичная. Чокнутая Сита окончательно рехнулась. Раздобыла где-то целую банку и попыталась окунуть в нее голову. У нее здорово получается хватать жизнь за яйца.
Скрипуха не привыкла, чтобы на нее обращали внимание важные гости. Шаркает обратно и делает жалкую попытку открыть окно, прекрасно зная, что шансов никаких. Бурчит что-то банальное, вроде того, что спросит в регистратуре. Не спросит. Ленивая корова.
Доктор Робинсон сдержанно улыбается, подходит к столику и снимает жакет. Я с удовольствием отмечаю, что свитер надет не только шиворот-навыворот, но и задом наперед. Отоваривается в «Агнес Б.».
– Только сегодня утром сообразила, что у нас сессия… Как пахнет! – вяло машет рукой у лица. – Невыносимо!
Подходит к окну и сама пытается открыть. Движения нетерпеливые. Что-то с ней сегодня не так. Вздыхает, заглаживает назад волосы, осторожно пересекает комнату и садится на обычное место. Ставит сумку на пол, и я улавливаю запашок. Все сразу становится на места. Пахнет гораздо сильнее краски. Прекрасно знаю этот запах. Странность в том, что сам на себе человек его не чувствует.
