– Во как! – восхитился Санчес. – Что у этих дураков тогда вместо денег? Серебро?
Антонио пожал плечами и потянулся за кувшином.
– Вещи, оружие, всякая всячина, – сказал он. – Когда ракушки. А когда плоды.
Словно в подтвержденье он откусил от яблока и мутным взором уставился на собеседника.
– Плоды? – растерянно заморгал Санчес. – Какие плоды? Они же гниют!
– Не, эти не гниют. Такие жёлтые, как маленькая тыква. – Виньегас обрисовал руками в воздухе. – Они там очень дорого ценятся. Индейцы их размалывают и готовят особый напиток с перцем, только для мужчин. Я пробовал – забористая штука. После него долго в горле жжёт и спать не хочется, даже если до того и хотелось. Называется «чокоатль».
– Как, как? Язык сломаешь.
– Ну, – ухмыльнулся Сальватор, – я две недели пытался повторить и не смог.
– А на каких языках там говорят? – поинтересовался Родригес. – На арабском? На китайском?
– Ни на том ни на другом! Все эти индейцы имеют жилища, живут деревнями и говорят на разных языках.
– Как же они друг дружку понимают?
– Не знаю. Как-то понимают.
– А вино там, в этой Индии, есть? – поинтересовался Киппер.
– Вино? – задумался Виньегас, медленно жуя. – Нет, вина нету. Индейцы пьют «чича» – это что-то вроде пива. На вкус – моча, а чтоб захмелеть как следует, нужно выпить не меньше калабасы.
– Не меньше чего?
– Калабасы, – повторил Антонио и пояснил: – Бутылки из сушёной тыквы. Размером чуть меньше этого кувшина.
– Звери, – убеждённо подтвердил Пако.
– Так вы нашли золото или нет? – продолжал подзуживать Санчес. – Нашли или нет?
– Да как сказать, – замялся рассказчик, – и да и нет. Мы опоздали. Мы пришли на то озеро, но нас опередил другой отряд – он пришёл за несколько месяцев до нас и забрал оттуда всё ценное, когда мы ещё были в плавании. Нам оставалось только подбирать остатки. Мы двинулись дальше в горы, но золота не было и там. Caramba! – Он грохнул кулаком и подался вперёд. – Что ты знаешь о золоте, Санчо? Золото – оно как призрак. Иногда я думаю, Кортесу просто повезло. Он захватил вождя, и проклятые инки сами понесли ему золото в горстях, а мы рылись в каждой хижине, в каждой помойной яме, прочёсывали озеро сетями и кошками, а находили только золотые безделушки – всяких жаб, мышей, тарелки, плошки, погремушки и фигурки их дикарских идолов, всё пустое, дутое. А часто нам и вовсе подсовывали не золото, а сплав из золота и бронзы. Как в руки взять – не отличишь от золота, даже по весу схоже, а пару месяцев на сырости побудет – зеленеет.
– Звери, – убеждённо кивнул Пако и поморщился. Как уже упоминалось, через лоб, скулу и щёку слева у него шёл стянутый, косой, неровно сросшийся шрам со следами грубых стежков. Глаз у него каким-то чудом не вытек, даже веко открывалось-закрывалось, но всё равно картина была та ещё. Видно, эти самые индейцы крепко ему насолили.
– Ага. Я же говорю: хитрые бестии. Ни совести, ни чести, одно слово – язычники. Ты бы видел, какие горы костей валяются в их храмах! И это при том, что почти везде стоят церкви. Sangue de Cristo! Вот где настоящая кухня дьявола, вот где настоящие еретики! Все ругают мавров, да мавры по сравнению с ними безобидные младенцы!
Родригес ухватился за кувшин и подмигнул приятелям.
– Но ты-то добыл себе золотишка, hombre, а?
Антонио махнул рукой:
– Чего скрывать: мешочек-другой привёз. В банке лежит, меня дожидается. Мало, конечно, хотелось бы побольше, да ладно.
– Что ж ты в армии тогда?
– Amigo, – усмехнулся он, – ты не хуже меня знаешь: денег много не бывает, а война – дело прибыльное. И-эх! Вот помашу алебардой ещё годик-другой, вернусь в Валенсию и заживу как человек. Куплю себе домик возле Альбуферы с апельсиновым садом и виноградником, женюсь, заведу детишек, буду трескать поэлью, пить вино, удить рыбу и вспоминать, как воевал. Эй, как тебя… монах! Чёрт бы тебя побрал, ленивая скотина. Сбегай принеси ещё вина.
Незанавешенные окна затопила смоляная чернота: была уже глухая ночь. Предложенье Санчеса перекинуться в картишки встретили вяло – после рассказа гостей всеми овладела молчаливая задумчивость. Послушник Аристид принёс наполненный кувшин и зажёг в поставце новую свечу – прежняя догорела до самой розетки. Десятник Киппер уже спал, растянувшись на лавке. Сальватор очистил луковицу, откромсал себе хлеба, ветчины и сыру и шумно принялся жевать.
– Да, вот жизнь! – мечтательно сказал Санчес. – Сражения, походы, золото… Слушай, Тонито, а бабы там какие?
– Бабы? – Антонио Виньегас проглотил кусок и задумался. – Бабы – разные, как везде. По большей части ничего, хотя попадаются и уродины. Одеваются в шкуры, а где победнее – прикрывают стыд травой и соломой. И до этого дела охочие есть. И, слышь-ка, забавно – они ТАМ совсем без волос, хе-хе! А брак у них не христианский. Все индейцы бросают своих жён, если между ними нет согласия, и сразу женятся снова, на ком захотят. А дети у них сосут титьку подолгу, лет до двенадцати, бывает, даже больше.
– Это-то зачем? – опешил Родригес.
